Самат Бейсембаев – Изнанка (страница 42)

И мы залились смехом. Вытерли слезы, успокоили животы.

— Дарк…

— М?

— Могу кое о чем спросить? — поёжился я.

— Сначала спроси, а уже потом решим можно ли.

— Как так получается, что сейчас идет война, а они все живут так, будто ничего и не происходит. Все эти пиры, игры.… Разве им не должно быть страшно?

— Ну, тут все просто: война ведь где–то там, а они здесь.

— Как–то это…

— Беспечно?

— Да. И глупо, пожалуй. Очень глупо.

— Я согласен с тобой. Но вот такие вот они люди. И ничего с этим не поделаешь, — пожал он плечами. — А хотя знаешь: может они боятся, но за всеми этими действиями пытаются скрыться от этого.

— А если враг будет у ворот, то, что тогда? Я имею в виду тебя сейчас.

— А что я? Я просто уйду еще на подступах этого самого врага. Я, человек, не обремененный домом или семьёй. Мой дом там, где я.

— Понятно…

И было в этом слове немного, тщательно скрываемой, грусти.

Сегодня был день приёма. Не зная, чего ожидать, я, естественно, волновался. Мало ли, что эти толстосумы могут выкинуть. Но больше всего я боялся, конечно же, не их, а Радогира. Не за себя — что он может сделать мне, если уже сделал все, — я боялся за Эврисфею. Тем более после того дня я ее ни разу так и не увидел, а расспросить о ней хоть у кого–то боялся. Потому что показал бы, насколько сильно я к ней привязался. А это могло повергнуть ее опасности. К тому же, как бы это цинично не прозвучало, но у них появился бы еще один рычаг давления на меня.

Сегодня был день приёма, и, поэтому, я ждал, как говорил Радогир, что она ко мне придет. Я умылся; кое–как поправил волосы на голове, одел лучшую свою одежду; побрился. В общем и целом, я хотел предстать перед ней во всей красе. Как это, должно быть, выглядит несуразно со стороны: раб рабом, который скорее вещь, но все равно не лишен человеческих, элементарных, желаний.

Послышались шаги, и в двери показалась она.

— Эврисфея! — мой голос немного дрогнул.

Она смущалась, не осмеливаясь переступить порога. Что–то было не так: в последнее время она вела себя более свободно, не так застенчиво, как в первые дни.

— Прошу, проходи.

Еще пару секунд стоя в нерешительности, она, переборов себя, все–таки прошла внутрь. И только сейчас мне удалось разглядеть причину ее столь странного поведения.

— Кто это сделал? — подскочил я к ней, разглядывая ее разбитую губу.

— Хозяин меня наказал.

— В чем ты провинилась?

— Я не знаю. Все было как обычно: я выполняла свою работу по дому. А потом появился он и ударил меня. Без слов.

Ко мне пришло понимание.

— Я понял: это он так наказывает меня.

— Тебя? А причем тут я? — недоумевала она.

— Нуу…это…ты…я…как бы…

Я очутился на чужой планете; выжил; стал рабом; бьюсь на смерть с всякими отморозками; являюсь идеальной машиной для убийства, но не могу нормально заговорить с девушкой, когда это нужно.

И в этот момент я ощутил ее губы на своих губах. В первую секунду я так и стоял не шевелясь. Но потом ответил взаимностью и потонул. Не знаю, сколько времени прошло; все вокруг словно растворилось, и весь мир сузился только до этого момента. Странно: то же самое происходило каждый раз, когда я был на арене.

Мы оторвались друг от друга и смотрели, не понимая, что делать дальше. Грудь вздымалась, дыхание перехватывало, вдруг стало очень жарко. Ну, в точности как на арене.

— Бежим сегодня, — вдруг вылетело из меня.

— Куда бежим? Что значит бежим? — хлопала она глазами, не понимая.

— К свободе.

Пару секунд она смотрела на меня не понимающим взглядом, не в силах осознать сказанного.

— Нет, это невозможно. Нас поймают, а потом… а потом нас накажут, а может, и вовсе казнят, — в ее голосе была паника. — И ошейники: их не снять; они не дадут нам далеко уйти.

— Твой ошейник это просто безделушка. Он ничего с тобой не сделает. Я это чувствую, — ответил я, видя ее вопросительные глаза. — Со своим же я почти решил проблему. Осталось немного и я от него избавлюсь.

Все эти дни я продолжал подтачивать щуп, который тянулся к моему сердцу. Уже практически закончил; остался небольшой импульс, чтобы окончательно его разрушить, разорвать. Как раз оставил его на момент, когда буду сбегать. И этот момент настал. Я это чувствую.

— Как? — не поняла она.

— Ты забыла кто я? — я позволил себе слегка приобнять ее.

— Нет, это не имеет смысла, — все не унималась она.

— Там, откуда я родом есть одна притча: две лягушки попали в сосуд с молоком. Первая лягушка посмотрела на все и подумала, что бороться нет смысла — все равно утону. Расслабилась и утонула. Вторая же была, видимо, глупее и боролась до конца. В итоге молоко сбилось в масло и ей легко удалось выбраться. Так вот, мы с тобой будем этой самой второй лягушкой.

— Даже если у нас все получится, то, что потом? — казалось, ее страхи постепенно уступали.

— Это не важно. Сейчас главное, что мы готовы это сделать. А что потом — будем думать об этом потом.

В итоге спустя минут двадцать уговоров мне удалось ее убедить. После она отошла ненадолго, пообещав вернуться — что–то нужно было сделать по дому. Минуты ожидания растянулись. За это время в голову лезли всякие нелицеприятные мысли, вплоть до того, что она как–то себя выдаст и побегу конец. Но все обошлось, и она вернулась.

Приём должен был состояться после заката, поэтому бежать мы планировали на закате. Практически перед самым началом.

Мой гениальный ум создал уникальный план: дождаться сумерек; добежать до забора; перелезть; избавиться от ошейников, и бежать как можно дальше. Да — план слишком простой, и уж тем более требует доработки. Но в условиях моих знаний это все, что я смог сообразить.

Сумерки. Не скрою — я очень сильно волновался. Но находясь рядом с ней, я пытался держать себя в руках и излучать твердую решимость. Жаль только она не разделяла этих взглядов: в самый последний момент она запаниковала, и, было, пыталась отговорить от затеи, но мне снова удалось переубедить ее, и, хоть немного, но успокоить.

Мы вышли из хибары. Чуть пригнувшись и постоянно оглядываясь вокруг, прячась во тьме, пытаясь затеряться в гуще кустарников, рысцой бежали за дом, где забор был скрыт такой же густой листвой. Пару раз чуть не наткнулись на патрули. Но мои обостренные чувства давали обнаруживать их в последний момент загодя, и успешно их обходить. Первый раз в жизни я был благодарен людям, что они не очень–то следят за гигиеной.

Мой обостренный слух слышал, как сердце Эврисфеи готово выскочить из груди. Я погладил ее по лицу своей ладонью, мягко посмотрел в ее карие глаза и слегка улыбнулся, получив такую же улыбку в ответ.

— Не бойся; все получится.

И мы продолжили путь. Наконец, преодолев последний отрезок пути, мы залегли у забора, за большим кустом.

— Нужно торопиться: скоро уже начнется и они поймут, что нас нет, — сказал я и первым полез наверх забора.

Можно было просто перепрыгнуть. Благо я это мог. Но это могло создать шум, и к тому же Эврисфея так не сможет. Лег на верхушку забора животом, и свисая головой вниз, протяну руки, чтобы помочь ей забраться.

Забор был преодолен.

— Повернись, — я руками обхватил ошейник и приложив усилия разорвал его.

На ее шее была четко видна белая полоса, куда не могло солнце достать своими лучами. Она потянулась своим тонкими пальцами к шее и водила по ней, не в силах поверить в происходящее.

— Я еще никогда не была без ошейника. Это так приятно, — улыбнулась она.

— Привыкай — это и есть свобода.

Теперь надо избавиться от своего. Сделал пару глубоких вдохов, собираясь с силами, и послал резкий импульс. По задумке этот импульс должен был разрушить тот маленький связывающий узелок, который остался. Неделями по несколько часов в день я словно ножичком стирал бетонную плиту. Но в момент, когда импульс должен был разрушить; вместо этого он только усилился, и накатила такая сильная боль, что из меня вырвался ужасающий крик, и тело забилось в конвульсиях. Не помню, сколько я так пролежал, но, когда очнулся, увидел перед собой Радогира а и Гронда. В стороне стояла Эврисфея с заплаканным видом, с уже ошейником на шее.

— А я уж начал считать, что ты понял, что к чему, — протянул Радогир, мерзко улыбаясь. — Видимо ты глупее, чем я думал. Жаль.

— Эврисфея…нет, — простонал я, — только не ее.

После этих слов он засмеялся так сильно, что были видны его коренные зубы. И было в этом смехе что–то такое с нотками издевки, не объяснимое, словно он знал что–то, о чем я не догадывался.