Самат Бейсембаев – Изнанка (страница 41)

— Надо обязательно написать Гидеону, — с тяжестью выдохнул легат и снова обмакнул перо в чернила.

Глава 20. Олег

— Зверь! Зверь! Зверь! — рёв толпы оглушал.

Так меня прозвали в народе за мой стиль боя — жестокий, беспощадный; словно зверь, загнанный в угол, борющийся за еще один глоток воздуха.

Я стоял в центре арены, посреди окровавленного песка, а вокруг меня лежали, точнее разбросаны, поверженные тела и конечности соперников. Все, что необходимо народу — это хлеба и зрелищ. Что ж…зрелища я даю им в избытке.

Я сильно втянул воздух ноздрями, чтобы ощутить этот запах крови. За эти недели я претерпел изменения. Там в подземелье тюрьмы что–то во мне случилось: если раньше я просто сторонился людей — считал их слишком утомительными, то сейчас я их начал презирать. Всякий встреченный мной казался достойным умереть. За исключением нескольких человек, к которым я, по–своему, привязался: мой учитель и друг — Дарк, и…не знаю кто она мне сейчас — Эврисфея.

Также раньше претила мысль убивать; сейчас же смотрю на все это как на игру. А игры я любил. И делал это с маниакальной одержимостью: рубил, разрубал, отрывал, пару раз даже зубами. С оружием или без — мне не важно; я сам есть оружие. Почти каждый день я выходил на этот песок и делал свое дело. Сколько этих боев за моими плечами? Я не знаю; сбился на десятом счету. И после каждого такого выхода я чувствовал себя все сильнее и сильнее. Кожа по желанию становилась тверже стали, поэтому отпала необходимость во всех этих доспехах; глаза ловили каждое мелкое движение; уши слышали каждый шорох в этой шумной вакханалии; мозг же ускорялся до такой степени, что все остальные двигались, словно в вязкой трясине. Я был неуязвим!

— Ты моё сокровище, — раскинул руки Радогир, обнимая меня, когда я покинул арену.

Вот кто был больше всех счастливее на свете. Еще бы: деньги полились рекой. Чтобы пригласить меня на арену он, как бы, сдавал меня в аренду. И естественно плюс к этому ставил на меня свои деньги. Говорят даже, что ему предложили баснословные деньги за меня. Чуть ли не годовой доход целого баронства. Но он, естественно, отказался от такой продажи.

— Будь прославлен тот день, когда я пришел на рынок и увидел тебя. Хилого, ни на что негодного, но мой гений сумел разглядеть в тебе потенциал, — что–то он забыл упомянуть про свой чудо аппарат. — Риск, на который я пошел, окупился мне сполна. Судьба любит таких, как я.

И что–то еще и еще. В моменты подобной его болтовни я отключался и просто не слушал его.

— Эээй, слышишь меня? — помахал он рукой перед моим лицом, — скоро будет прием, который я организую. Придут все самые знатные люди города. И все они хотят видеть тебя, поэтому ты должен быть неотразим. Понял меня? Неотразим. Улыбайся, льсти, лизоблюдничай; вылежи им одно место так, чтобы оно ослепляло своим блеском. Что угодно — главное, чтобы ты им понравился. Давай, сынок, эти люди откроют нам пути в самый вверх. Да, у меня есть деньги, но их мало; нужны еще связи. Вот это мы и получим с тобой сегодня. Пошлю к тебе Эврисфею: приведет тебя в порядок. И, кажется, она тебе понравилась, да? — он ехидно улыбнулся. — Да ладно тебе, можешь не скрывать. Так уж и быть: постараешься вечером, и она будет твоей.

На этих словах я слегка вздрогнул, чем себя и выдал. Он заулыбался еще шире. Дальше играть твердолоба не было смысла.

— Что значит моей?

— Твоей — значит твоей. Ну, рабыней–то она останется по–прежнему моей. Но станет, как бы выразиться, женой что ли. Хотя не совсем: она будет твоей наложницей. Вот. Хотя нет, ты же не царь какой–нибудь. В общем, будет спать, есть, жить и прочее с тобой. Если получится, может, даже новых берсеркеров заделаете, — не представлял, что человек может улыбаться так широко, как он сейчас.

Путь домой был таким же, как и все дни до этого. Только теперь я, как говорит Радогир, заслужил занимать место в одной повозке с ним. Я и раньше, бывало, ездил с ним, но там были скорее исключения, чем правило. Скучаю по тем временам, когда путь был в тишине, а не под бесконечную болтовню.

Выйдя из повозки у дома, Радогир похлопал меня по плечу, слегка приобнял и ушел по своим делам. Надоело его вот это отношение: полное лицемерия, будто бы правда считает меня своим сынком. Раньше он хотя бы не претворялся, когда говорил, что я его вещь. Сейчас же…бррр, аж противно.

Я остановился, расслабил руки, прикрыл глаза, подставил лицо мягкому ветру, сделал пару глубоких вздохов и насладился теплом солнца. Мой утренний ритуал теперь уже стал не только утренним, а в любое время, когда есть возможность.

— Что стоишь, животное? Шагай, — услышал я голос того самого противного охранника. Даже имя его так и не запомнил.

— Сейчас пойду, — ответил я спокойно.

— Ты что такой дерзкий стал? Думаешь, стал любимцем толпы и можешь себе позволять больше, чем другие рабы? — сплюнул он мне под ноги, показывая все своё презрение.

— Думаю, да.

— Ах, ты, — удар его дубины, сшиб меня на землю.

Не помню себя, но хорошо помню, как сильно меня это разозлило. Я, теряя контроль, сильным рывком прямо с места подпрыгнул к нему, и левой рукой, схватив его за горло, приподнял, сжав до хруста. А правой, с раскрытой ладонью, махом нанес такой мощный по силе удар, что его шея с левой стороны порвалась, и голова повисла на туловище. Кровь из артерии хлынула мелким фонтанчиком, обрызгивая меня и заливая мою левую руку и его туловище. Ухо оторвало, и оно улетело, на несколько метров, падая на мощёную дорогу; череп был деформирован; левый глаз вылез и висел на глазном нерве; рот раскрыт, так и не успевший выкрикнуть последнее ругательство.

Я, поморщившись, отбросил тело. Одна из рабынь, которая сейчас ухаживала за зелеными насаждениями в саду, увидела все это и начала визжать в истошном крике, на который все сбежались. Представляю их удивление от увиденного: тело охранника с повисшей головой и рядом стоящий раб весь залитый кровью. Прибежал и Радогир; раздал всем указания подчистить тут все; посмотрел на меня, но промолчал; лишь подал знак, чтобы я ступал к себе и сам удалился.

Зайдя в свой домик, я первым делом смыл с себя всю кровь и пот. Во мне не было сожаления содеянного. Это животное заслужила своей участи. Ему дали каплю власти, а он почувствовал себя имеющим права так обращаться с другими. Никто из них не заслуживает, чтобы жить: никто из них, кто использует других на потеху себе; никто из них, кто заставляет других страдать.

— Они не должны жить, — прошептал я, глядя в потолок.

— Ты стал сильным… и жестоким, — произнес Дарк во время перерыва на тренировке, намекая на случившееся.

— Я лишь стал относиться к другим, как они того заслуживают.

Он посмотрел на меня; кивнул каким–то своим мыслям и произнес:

— Я уже встречал подобных тебе, судьба с которыми отнеслась не справедливо. Проходя через все это, они начинают думать, что все в этом мире делится только на черное и серое. Не бывает чего–то хорошего; не верят в добро или в ту же любовь. Их сердца черствеют, а вместе с тем цель их жизни становится мщение. Только вот они не останавливаются. Они мстят сначала тем, кто сделал им больно; тем, кто сделал их таковыми. Потом они начинают мстить всем, кто хоть как–то с этим связан. Но и это не конец: они мстят всем, кто хотя бы частично напоминает им их. В конце концов, они остаются посреди пепелища. Без цели, без воли, без любви. Жизнь их и есть это пепелище. Будь осторожен, прошу тебя. Я не прошу тебя простить их всех, но, я прошу тебя, умей остановиться вовремя.

— Я не такой. Мне не нужна месть. Мне нужна только свобода.

— Убивая всех, кто косо на тебя посмотрел — не есть путь к свободе.

— Откуда ты знаешь? Ты никогда не был рабом, — огрызнулся я.

— Не был и не знаю. Но знаю, что это заведомо ложный путь.

— Я не хотел становиться таким. Ты же знаешь. Они меня сделали таким.

— Не перекидывай ответственность на других. Да, они сделали тебя таким, но ты сдался. Сдался и принял их правила.

— Что ты предлагаешь? Не убивать их, — посмотрел я на него.

— Этого я не говорил.

— Тогда что? — выкрикнул я раздраженный.

Он ничего не ответил. Молча смотрел на меня, напряженным взглядом. Я понял, что он дает мне время успокоиться. Дать голове остыть. Так я и поступил: одно из преимуществ быть берсеркером — это контроль своих гормонов. Перекрыл выработку адреналина, унял сердцебиение, понизил кортизол, чуть добавил эндорфина.

— Тогда что? — сказал я уже спокойно.

— Не становись как они: береги в себе человека.

И он был прав. Я не они: я не животное. Хотя сравнение с ними — это оскорбление животных.

— Хорошо. Я так и сделаю.

Далее мы продолжили наши ежедневные тренировки. Он закидывал меня всякими своими волшебными штучками, а я — либо изворачивался, либо просто принимал их на себя. Иногда программа менялась от простого объяснения теории до настоящей дуэли. Если в самом начале он избивал меня как ребенка, то сейчас бой проходил, в основном, на равных, а порою и вовсе оставался за мной.

— Ты сильно вырос, — порадовался он за меня.

— Все благодаря тебе.

— Перестань. При всем моем желании я не смог бы в столь короткое время достичь таких результатов.

— Не принижай себя.

— А ты не возвеличивай меня.

— Может, остановимся на взаимном лизоблюдстве? А то мне надо поберечь эти силы для приема.