Самат Бейсембаев – Изнанка (страница 35)

— Ты уходишь? — поняла она.

— К сожалению, долгу императора плевать на момент, и он приходит, когда хочет.

Она просто кивнула. К моему счастью она понимает, что мы не всегда принадлежим самим себе.

Быстро накинув на себя одежду, не самую парадную, но и не самую повседневную, спустился в тронный зал, где меня уже ожидали.

Вэлиас, как обычно, занял свое место чуть поодаль трона и сделал легкий поклон в знак приветствия. Также в зале собралось небольшое количество не самой высокой знати, которые не преминули воспользоваться шансом показаться на глаза своему монарху. У двери два стражника в церемониальных доспехах с неподвижными взглядами, словно они каменные изваяния, а не живые люди. Взгляд же мой был прикован к центру зала, где стояли наши гости — кочевники. Что до их внешнего вида, то тут никаких изменений.

Я прошагал к трону и занял свое место, кое–как сдержавшись, чтобы не поерзать (какой же он все–таки неудобный), и подал знак, что можно начинать.

— Ваше Императорское Величество, — сделал вождь легкий поклон, — вы приняли решение?

— Принял, — сделал я паузу, и он напрягся. Иногда нравится вот так поиграть во власть, — я согласен на ваши условия, — и, не дав вставить ему слово, потому как он уже было набрал воздуха в легкие, — ваш сын может отправляться в академию немедля. Оружие и золото отбудет вместе с вами. Маги же прибудут немного погодя; я еще не решил, кого отправить.

— Вы очень великодушны. Уверяю вас, наше сотрудничество будет плодотворным.

— Как быстро вы сможете обеспечить защиту наших границ? — не стал я сыпать этими эпитетами: не люблю их.

— Эмм…уже.

-? — вскинул я бровь.

— Еще перед посещением вас, я принял необходимые меры. Осталось только отослать гонца, который передаст мой приказ и весть о достижении согласия в переговорах, — он еще раз поклонился.

В этот момент дверь с громом распахнулась, чуть ли не сорвавшись со своих петель, и в зал ворвался–влетел пьяный человек, выкрикивая несусветную чушь с нотками отборной брани, проклиная этот неудобный пол, из–за которого он спотыкается.

— Отееец…что здесь…делают…эти дикари?

Ярость поднялась изнутри, как магма выхлестывается из недр земли, высвобождая огромную силу. Силу, которая подкинула его, вырвав с земли, и отбросила к стене, и которая не дала ему отскочить, прижав его мертвой хваткой. Я чувствовал, как мои зубы крошатся друг о друга от злости. Он висел в пару метрах над землей, прижатый невидимой силой, не силах пошевелиться, как и все вокруг.

— Ты, — рык вырвался из моей глотки, — я научу тебя уважать гостей.

Усилием воли я отбросил его к ногам вождя.

— Проси прощения, — приказал я тоном, не терпящем возражения.

— Дикари, — услышал я всхлип и приложил его лицом к полу.

— Проси, — еще один удар.

Кем бы они ни были, но, в первую очередь, это мои гости. А гостей должно уважать, как подобает. И оскорбление в их адрес равносильно оскорблению меня.

— Прошу…прощения, — наконец я услышал необходимые слова, после нескольких ударов, и отпустил его.

— Увести его, — крикнул я в пустоту, и стража тут же подхватило тело с окровавленным лицом и утащило в сторону.

Я подошел к трону и занял свое место. Подданные старались прятать свои лица, не выдавая своих эмоций. Один только Вэлиас все стоял также с непроницаемым взглядом. Гости были в небольшой растерянности, но, в целом, ничего такого. Даже сказал бы, что на лице Тармира была нотка восхищения и одобрения.

— Прошу меня… — вспомнил я пощечину жены, — мой сын — он об этом обязательно будет сожалеть.

— Кхм, — собрался вождь, — я вам всецело доверяю.

— Если это все, то, пожалуй, закончим.

— Это все, Ваше Величество.

Я сидел и наблюдал за последними приготовлениями: завтра с рассветом мы должны будем выезжать на фронт. Там по дороге встретимся с одним из северных легионов, которым уже был послан приказ с соответствующими указаниями.

Мои мысли снова погрузились думами о войне: зачем я начал ее? Этот вопрос в последнее время не покидал меня. На первый взгляд, и соответственно, для всех все сводилось к банальным ресурсам — рудники. Но я‑то знал, что все не так: я просто хотел выйти из тени моих предков, которые добились высот на своем поприще. Повсюду стоят их статуи, улицы с их названиями, поэты восхваляют их в своих одах, а простой народ уповает на них в своих молитвах. А что же до меня? Да ничего; сижу на нажитом, пожинаю плоды чужих стараний. Даже с кочевниками, казалось бы, историческое событие, но все же налаживание отношений исходило от них, а не от меня. Мда, решил потешить свое самомнение.

Хотя стоит признать, что этот ход был больше необходимостью, чем привередливостью, потому как вторая причина была в том, что бездействие есть слабость. Так, по крайней мере, виделось остальными. Конечно, если бы начались волнения, то я бы их, может и не с легкостью, но, с уверенностью, подавил бы. Что–то слишком много бы. Ненавижу эти сослагательные: они вселяют ложные надежды и уверения. Вот, как раз, по этой причине и пришлось идти на такой шаг: замышляющие преднамеренное, прежде чем совершить гнусность будут вынуждены дважды, а то и трижды подумать, или же вовсе откажутся от своего, что в свою очередь очень облегчит мне жизнь. Правитель — это, в первую очередь, провидец.

— Муж, — голос появившейся жены вырвал меня из раздумий.

Как всегда — утонченная с гордой осанкой, в платье цвета морской волны, дополненное каменными украшениями из бирюзы. Она заняла место рядом со мной и так же, как и я смотрела: ничего так не доставляет удовольствие наблюдать, как работают другие люди. А еще больше, когда работают по твоему приказу.

Но понимая, что их работа делает наше расставание скорым и картина, что стояла перед моими глазами начала мне претить; я не хотел покидать ее.

— Что ты будешь с ним делать? — вопрос прозвучал неожиданно, но к чему–то такому я был готов.

— Преподам урок.

— Это я уже поняла; я спрашиваю, как?

— Отправлю на фронт. Южный.

— Ты… — в ее голосе звучал испуг, — ты можешь убить его.

— Ему будет полезно покинуть свои теплые ясли. Да и не думала же ты, что я не обеспечу ему безопасность?

— Твоя безопасность защитит его от случайной стрелы; или от меча; или от чего еще, что может случиться, когда враги пойдут на него?

— Хватит.

— Это наш с тобой сын, — ее голос задрожал.

— И будущий правитель. Ты своей заботой отравляешь ему жизнь.

— А ты своей и вовсе ее погубишь.

Повисло напряженное молчание. Я не видел, но зато мог чувствовать, как болью матери разрывается ее сердце. Как это самое сердце слепо хочет защитить свое чадо, как, впрочем, и мое. Вот только каждый делает это по–своему.

— Не заставляй его делать то, впоследствии чего он будет тебя ненавидеть, — прикрыла она глаза.

— Эта ненависть после моей смерти станет благодарностью, как и у меня моему отцу.

— Ты слишком строг, — предприняла она еще одну попытку.

— А ты слишком снисходительна, — парировал я.

Снова пауза.

— Твое решение окончательно?

— Да.

— Почему?

— Потому что… — не сразу я подобрал подходящие слова, — если ты вырастишь своих детей, то сможешь избаловать своих внуков. Но, если ты избалуешь своих детей, тебе придется растить своих внуков.

— И это все? Причина только в этом?

— Разве этого мало?

— А разве нет?

— Хорошо; ответь мне на один вопрос, но прежде откинь мысль, хоть это и невозможно, что ты мать и взгляни трезвыми глазами: ты бы смогла доверить такому, как он империю? Взгляни на этих людей: они отцы, они сыновья, они дочери, они матери — разве можно оставить так, чтобы их жизни стали зависеть от воли подобного человека? От жизни сумасбродного юноши. Как он сможет решать положение других, когда как не осознает собственного? Ты пойдешь на это? — посмотрел я на неё.

С минуту она молчала не в силах что–либо ответить. Ее бегающие глаза искали ответа. Ее зрачки заблестели от накатывающих слез; слез не только от страха за сына, но и из–за злости от понимания, что мои слова, близкого ей человека, способны причинять такую боль своей правдивостью.

— Ты просишь слишком много: я могу быть кем угодно, если надо — стану, и также могу отказаться от многого, но я не смогу не быть матерью. Какое мне дело до жизни других, когда жизнь моего сына в опасности? По–твоему, это не так?

— Не так: жизнь одного не может быть важнее тысяч и тысяч.

— Даже если это твой сын?

— Тем более если это мой сын, — сделал я акцент на слове «мой».