Самат Бейсембаев – Изнанка. Том 2 (страница 41)
— Может, напьемся?
Новые способности открыли мне много возможностей — в том числе пить и не пьянеть.
— Ты вот… друзжище, да, скажжжи мине: ты мине друк? — язык Колпака уже заплетался, а вырубаться он все никак не хотел.
На улице стемнело.
— Друг.
— Апачиму тагда ты не пиан? Ты што… не пил за нашу друшпу? — вырвалась икота и страшный запах.
— Кажется, тебе уже пора спать, друг мой! — попытался я его приподнять со стула.
— Нииииееет… снашала атвет мине… ато я фсе никаг забыть ни магу… каг ты смок рукой остановить? КАААГ? Мещь рукой паймать… за остриё! Я фидел…я фффсе фидел.
— Расскажу тебе по дороге, — силой я поднял его и потащил на второй этаж таверны, где мы пили, и заодно сняли номер.
Под пьяный трезвон в самое ухо, ударяясь о выпирающие, неровные углы узких стен, тащил пьяную семидесятикилограммовую тушу; затем кое-как отворив одной рукой дверь, а другой придерживая его, все же с трудом бросил его на кровать, стянул ему сапоги и, наконец, заснувшего оставил видеть грезы. Ненавижу быть трезвым в кругу пьяных. Даже если этот пьяный — один. Наверное, сейчас мне стоило побеспокоиться о том, что он говорил, будучи пьяным: когда-нибудь это вылезет и у трезвого, но меня торопило другое дело; важное дело.
Оставив его, темными дорогами прошел к арене. Там, разбудив свои внутренние потоки, сориентировавшись, и воспроизведя все по памяти, шел к нужному мне дому. Никогда не понимал, когда в фильмах персонажи набрасывают на себя глубокий капюшон, тем самым прячась от ненужных взоров. Будь я стражником, патрулирующим улицы, первым делом бы обратил внимание на подобного человека. Если тебе нечего скрывать, то ты будешь просто идти, как идут все люди, поэтому приняв беззаботный вид, но идя целеустремлённо, насколько вообще обычный прохожий идет к своей нужной точке, шел я, сильно не оборачиваясь по сторонам. Наконец, миновав улицы, вышел на широкую аллею, которая своего рода служила разделением между самим городом людей в черном теле и городом людей зажиточных. Здесь мне пришлось остановиться, потому что далее в таком виде пройти незаметно было нельзя. Нужна была либо карета, либо полная скрытность; пешком они вряд ли ходят вообще; и к тому же одежда не была на мне соответствующая; а про прислугу, идущему в такое время, не поверят. Так я и провел свою первую ночь: взобрался на ближайшую крышу по эту сторону города и наблюдал за патрулями стражи; запоминал их маршруты, периодичность и слепые точки. «Вот бы сделать что-то с этим освещением» — подумалось мне, но ничего кроме, как сломать в голову не пришло. Привлечет внимание, поэтому сразу же отпало. Придется думать. Кажется, этого я еще не делал, поступая вероломно и в лоб, как свирепое животное, надеясь лишь на грубую силу.
Итак, на второй день я снова сидел на крыше и наблюдал. Колпак, впрочем, после своей вчерашней попойки уснул, как только взошло солнце, так что не пришлось ничего придумывать. Весь день я крутил в голове увиденное и выявил для себя три проблемы: первое — патрулей в этом районе было очень много; второе — если даже обойти патрули, то из-за высоких заборов иногда показывалась местная охрана, схему которой я не выявил, они могли выйти в любой момент и накрыть слепую зону, оставленную патрулями; и третье — сам высокий забор не давал никакого обзора за домом, поэтому даже преодолев все, их могло и не оказаться на месте, и, к тому же, все же хотелось наблюдать из далека для полной уверенности; слух, к сожалению, отсюда не доставал. Поэтому, как это не прискорбно, этой ночью я тоже не предпринял никаких попыток. Но, осознавая, что подобным бездействием я просто так профукаю свои пять дней, два их которых уже, остался здесь сторожить и днем, рассудив, что днем же кто-то выходит за забор, авось кого и увижу. Прежде чем идти туда, я должен был убедиться, что они там. Мне необходима убежденность.
Днем, скажем так, быть незаметным труднее; соорудил себе кое-какое прикрытие: сделал низкий шалашик из мусора, под которым лежал, и его же накидал рядом — за этими крышами не очень-то и следили. Еще раз поразился, как всего лишь одна аллея шириной метров, ну, двадцать может делить город на два так не похожих мира. Люди изощренные существа.
Начал клевать. Мог бы и пустить импульс в тело, но там, где я мог обойтись без способностей, я это делал. Мне казалось, что, прибегая к ним, я теряю свою человечность и себя в целом. Становлюсь зверем. А где зверь — там сожаления.
Прошло еще половина дня, а движения никакого. Дом словно вымер. В животе заурчало. Солнце светило неудобно: в лицо. Глаза устали щуриться. Получается, мы живем в тропиках, если тепло круглый год? Я не отпраздновал свой день рождения, да и потерял даты, не мочь, определив когда. Сезона дождей не было, значит не тропики. О, сейчас будет смена патруля, с какой-то бесполезной церемонией. Ненавижу традиций… и праздники; куча людей и много шума, бесполезных слов и случайной ругани. Ветерок. Мелкая крошка мусора ворвалась в нос. Чихнул. Я уже давно не праздновал свой день рождения. Мне уже двадцать или всего лишь двадцать? Вроде никуда не опаздываю, но почему-то все же порой спешу. Вот бы сейчас солнцезащитные очки. Скучаю по нашей цивилизации, и особенно по удобным кроссовкам. С мягкой такой подошвой, амортизаторами, дышащие, для бесконечной ходьбы. Надо было хотя бы воду с собой взять. Скучаю по зиме. Даже не думал, что буду. Этот хруст под ногами; пробирающий до самых легких холодный вдох. Только вот кучу одежды надо было на себя цеплять. Какое неудобство. Интересно, где сейчас Дарк? Наверное, уехал в свой тот город, о котором рассказывал. Ну, что еще на берегу моря. С таким солнцем только у моря и жить. А если нет ни зимы, ни лета, то как определять, что прошел год? Получается и, что нет летописи, ни зимописи. Или зимописи вообще не существует? Мышцы задеревенели. Если перевернуться на спину, могу ненароком задеть что-то и тем самым вдруг себя выдам. Терпим.
Все по-прежнему без каких-либо движений…
Проснулся я, когда солнце клонилось к закату, весь в поту и ощущая боль при каждом малейшем движений ног. Наконец не стерпев, медленно, очень аккуратно, измеряя каждое движение, выкатился из укрытия и прополз в заднюю часть крыши. Там сел и начал разминать мышцы. Ах, какое блаженство! — словами не передать. Ощущение, что тело избавили от крови, а сейчас медленно вливали обратно, и с растеканием шла волна самой жизни, не иначе. Не устану это повторять — как же мало человеку нужно для счастья: всего лишь чего-то лишить, а затем вернуть.
Пока руками растирал затекшие мышцы, краем правого глаза заметил, что видимый мной отсюда верх ворот виллы пришел в движение. Работая усердно локтями, дополз до своего укрытия и высунулся из края; напряг зрение. У ворот стояла небольшая повозка, из которой вышел пухленький мужичок, идя направлением к воротам, откуда сейчас показалась утонченная, загорелая рука, которую я сразу же узнал, а затем уже показалась она сама — свободная рабыня. Мысленно я представлял себе, как снова ее увижу и, откровенно говоря, сам не ожидал от себя подобной реакции: я был спокоен, абсолютно спокоен. Не было вспышки любви или подобия страсти; не было вспышки внезапного гнева. Лишь желание мести, но не жажда. Я себя контролировал полностью. Вместо душераздирающих эмоций возникла твердая решимость. Я ждал лишь этого — подтверждения. Получил. Теперь пора действовать.
Естественный свет погас окончательно и на смену пришли фонари. План в голове созрел: немного неординарный своим окончательным изменение от изначальной задумки, но все же должно было сработать. Я перешел на две крыши вправо, прямо напротив небольшого закоулка, который стоял за виллой, и, возможно, служил для складывания отходов, которые потом вывозились, если следовать клише. Отошел подальше назад и, улучив момент, разогнавшись, прыгнул, что есть мочи. Если дать мне сейчас велосипед, то получится один в один. Тем более лун аж целых две. И приземление, однако, вышло прямо как надо: на обе ноги, с эффектным перекатом и, не менее, эффектной позой в конце. Как же я сейчас насладился самим собой; чуть не удалил два нижних ребра. Фу, пошлятина! — стерто.
На изогнутых ногах и спине быстро добежал до тени, где и спрятался. Тьма — мой главный союзник. Оглядываясь вокруг, я понял, что это то самое место, где моя попытка побега и прервалась; где горькая правда, как острое копье, пронзило меня; то самое место, где ухмылка Радогира лишила меня надежды. Здесь, как мне казалось, все закончилось, здесь, как я надеюсь, все и начнется.
Одним плавным и быстрым прыжком оказался на хребте забора, и сразу же тихо с него спустился по ту его сторону. Дом был темен, лишь одинокие фонари освещали отдельные углы. Напряг слух; уловил шаги в стороне справа; на другой части, за ближней стеной дома пару охранников болтали за перерывом на трапезу. Достал кинжал из-за спины и двинулся в сторону шагов. Притаился за углом в ожидании. Три, два, один… резким движением перерезаю глотку и одновременно второй рукой зажимаю ему рот, захожу за спину, не отпуская руки и, сказал бы, нежно опускаю его на землю. Волоку за кусты. Жаль парня: он ни в чем не виноват. Лишь оказался не там и не в то время. Отбросил лишние мысли. К сожалению, жалость в том, что я делаю — непростительная роскошь, а самое главное — помеха.