Самат Бейсембаев – Изнанка. Том 2 (страница 43)

— Да, ты абсолютно прав, нам он не помешает. Сказал бы — необходим, но это будет преувеличением. Как бы там ни было, но он не та фигура, из-за которой стоит портить, и без этого хрупкие, отношения с императором. К тому же, в империи сейчас нарастает некое напряжение, поэтому каждый шаг стоит выверять тщательно, прежде чем на что-то решится. Даже на такую, казалось бы, мелочь.

— Вы это о чем? — удивился я снова.

— Говорят, император начинает вести себя немного иначе. Говорят, что всему виной меч, — и на мой немой вопрос: — Да, тот самый. Он не справляется с его силой. Я пока еще не получил всю картину в целом, но, вроде как, люди слышали, как он шептался с самим собой о каком-то пути предков, и что ему нужно следовать. Что это значит — вообще не понятно, но это определенно, по моим соображениям и наблюдениям, заставляет нервничать Радзивилл. Они и так никогда спокойно не сидели, но тут мне доносят, что они копают в императорском лоне, чего, как по мне, делать не стоит. Ошибка слишком чревата. На фоне активности Радзивилл, как обычно, все это затрагивает Тарлордов. Впрочем, я думаю Радзивиллы и тут тоже подсуетились. Хотя эти Тарлорды — они всегда сразу же чуют, если что-то наклевывается. Может деньги заканчиваются. Благородные, а по факту обычные наемники. К тому же, если шевелятся эти, то ожидать стоит только худшего. Безмозглые, но напыщенные на всю голову — они могут выдать, что угодно. Глядишь, и до гражданской войны докатимся. Конечно, это все лишь мои предположения и домыслы, а на этом нельзя строить окончательные планы, — это он сейчас снова меня уколол, — но игнорировать полностью тоже неправильно. По этой-то причине я и прошу тебя наладить общение с братом. Он там, рядом со всем этим, а мои шпионы не настолько близки ко всем необходимым источникам.

— У императора легионы. Кто способен бросить ему вызов? — вычленил, по моему мнению, самое главное из всего сказанного.

— Легионеры — такие же люди, как все и, прежде всего, преданы легиону и его легату.

— Это значит…

— По крайней мере, один легион точно с нами, — немного помолчав, он продолжил. — По этой причине я говорю тебе, что ты не должен отдавать себя чему-то одному, а должен брать в сознание, что есть и другие моменты, которые мы должны принимать в расчет.

— Возвращаясь к предыдущему: вы дадите мне людей? — прицепился я к его словам.

— Заладил. Я ему об одном, он мне о другом, — откинулся он на спинку. — Мне неоткуда их взять. Все заняты своими делами.

— А если я скажу, что за всеми этими преступлениями стоит кто-то из первых эшелонов города? — начал я аккуратно.

— Это предположения или есть доказательства?

— Предположения, основанные на доказательствах.

— Каких? — накренился он слегка, и я понял, что насилу заинтересовал его достаточно.

— Масштабы. Уж очень велики их масштабы. От сети самой структуры до их осведомленности в некоторых вещах. Они явно имеют поддержку сверху.

— Город огромен. Здесь проживает несколько сотен тысяч людей. Думаешь, не найдется хотя бы один, кто пробьется из низов и не сумеет развернуться на полную? Так что ты меня не убедил.

— У меня предчувствие, — попытался я бросить последний довод, что у меня был.

— Это и есть твои доказательства? Подозрения и предчувствие? Деннар, — сделал он небольшую паузу, в которой собрался с мыслями, — видя, что твои способности хорошо тебе служат и, впрочем, поэтому тяжело их подвергать какому-либо сомнению, мне правда очень обидно говорить и пояснять тебе такие вещи, но в таком сильном обвинении — а именно к этому может все и привести, — доводы твои являются, мягко говоря, инфантильными. И к тому же, все это переходит в одержимость. Нет, — пресёк он мои едва не вырвавшиеся возражения, — я не утверждаю, что ты должен бросить это. Наоборот — ты должен продолжать, но при этом должен держать в уме, что у тебя есть и другие аспекты жизни, которыми ты не можешь жертвовать. Что-то я повторяюсь.

Собственно, на это я, быть может, и мог что ответить, но ничего конкретного и толкового, и пришлось мне прикусить язык, но все же не вносила в мысли покой представшая перед глазами картина этих страждущих людей, которые по праву морали имели причины на защиту. Вздохнул пару раз, успокаивая разыгравшиеся нервы, кивнул ему в знак принятия его слов, встал с места, кивнул еще раз, в знак прощания, получил в ответ и переступил порог, заслонившись дверью. Как бы там ни было, его слова имели разум, а игнорировать подобное было бы с моей стороны, как он и сказал, незрелостью, в первую очередь, ума.

Что ж, сделав над собой усилие, отрезвел и как раз таки направился к одному из своих аспектов жизни.

Она сидела за маленьким столиком и что-то на нем рассматривала. Я подошел со спины, пригладил ее шелковистые волосы и, насколько можно, нежно приобнял. Получил взаимность.

— Хочу яблочный пирог, — обратилась она ко мне, не поворачивая головы.

— Хорошо, сейчас скажу, чтобы принесли.

— Нет, я хочу получить от тебя. Хочу, чтобы ты украл его. Хочу краденый яблочный пирог, — все же повернулась она ко мне и посмотрела внимательно.

— Это такая шутка? — уточнил я на всякий, потому что не надеялся на отрицательный ответ, учитывая ее состояние.

— Нет, ну я очень хочу. Не знаю почему, но очень хочу. Пожалуйста, — надулись у нее губы, и, сказал бы, была попытка сделать щенячьи глазки, но вышло как-то неудачно, и больше напоминало, будто у нее конъюнктивит.

— Может, все-таки я тебе просто его принесу? — последняя попытка.

— Я так и знала, что ты меня не любишь.

— Понял. Только не начинай.

«Глядишь и подкаблуком станешь», — выдал я себе предрекающую перспективу.

В последнее время ее стало очень трудно выносить. Она и до этого не была, скажем, почтительной, то сейчас, когда плод внутри бьет ей по голове, она теряет всякую рассудительность. И все же было в ней что-то такое, что заставляло закрывать на все глаза и сглаживать… прямо, как с маленьким ребенком; с маленьким, обаятельным ребенком.

Кухня находилась внизу и сейчас там, в это время, должны были уже суетиться кухарки, и пройти незаметным было сложно. Конечно, я бы мог просто взять его, а ей сказать, что украл; но раз уж дал слово — исполняй. Поймал себя на том, какая же это получилась дурацкая ситуация: украду — плохо, совру — плохо. Что бы ни сделал — итог один. Но в детстве, когда в деревне воровал ранетки и прочее, было не так совестно, а все казалось лишь весельем.

До самой кухни шел не скрываясь, не видя в этом смысла, но дальше, уже липнув к стенам, искал сам яблочный пирог. И с чего я вообще взял, что он будет? Вдруг его вообще не готовили.

Да чтоб все это, практически под моим управлением целый город, я прошел войну и меня, хоть я этим и не гордился, нарекли героем, иду воровать какой-то пирог. Ну хоть яблочный. Кто не любит яблочный пирог? Все любят. Оно того стоит. Попытка себя подбодрить не окончилась успехом.

Наконец, на краю от центрального стола я нашел то, за чем пришел и, не медля, его присвоил себе. Честно, ожидал от себя некоего стыда, но меня охватил детский азарт, и я вдавился в мимолетную ностальгию.

— Держи свой пирог, — положил его на край стола.

— Ты все-таки меня любишь.

Я чуть было не закатил глаза, но вовремя себя сдержал.

— Что это у тебя? — взглянул я на стол, и нашел какую-то книжечку.

— Да ничего особенного. Моя детская книжка, которую мне читала мама. Вот готовлюсь теперь сама быть мамой.

Я взял в руки. Повертел. Ничего особенного. Какая-та детская сказка.

— Я хочу, чтобы ты…

— Прости, но мне пора бежать, — перебил я ее, пока она не придумала что-то еще, быстро ее покинул, сам пока не зная куда. Лишь бы отсюда.

На сегодня хватит Сендов. Пойду, займусь чем-то своим.

Пол был неровен, то там, то здесь вырываясь каменными плитами, и шаги отдавали шарканьем, а походка теряла свою наготу, приобретая излишнюю суету. Тёмный, сырой коридор голодал светом специальных фонарей, и тени в углах, вследствие придаваемой нами фантазией таким местам, как это, казались наполненными всякой несусветной чушью, которой наполнялся всякий взрослый, словно он сейчас ребенок. Подземелье под городской тюрьмой было, пожалуй, самым охраняемым местом в этом городе после, само собой, главной цитадели и являлось пристанищем для самых отъявленных нечестивцев, ожидающих своего неминуемого забвения. Впереди, в коридорных сумерках, маячил силуэт охранника, ожидающего меня у нужной двери. Сверкнул звон связки ключей и один из них по часовой скрипнул в замочной скважине тяжелой двери. Зачем истерзанные работой и пренебрежением жилистые руки потянулись к створкам у основания, отворили их и передо мной, благодаря хорошо смазанным петлям, бесшумно открылся проем, куда я с легким волнением, однако с решительной незамедлительностью шагнул. Удар едкого, немытого человеческого запаха заставил резко выдохнуть, а затем медленно принять данность, как неизбежную издержку.

— Сир! — в дверной проем проник охранник и воткнул откуда-то появившийся горящий факел в специальный проем в стене и тут же вышел наружу, оставив за собой полную тишину.

В углу, в комнате примерно два на три, сидело что-то подобие живого на таком же что-то подобие циновке, пряча глаза от внезапного света. Грязная, уставшая, дряхлая одежда — больше тряпье, черная корка ступней, нечищеные, отросшие ногти, прилипшие сальные волосы на голове, обнажившие начинающуюся проплешину, и обтягивающая, потрескавшаяся повсюду, кисти рук кожа, вызывали в нем позывы дикого, загнанного в угол животного — нет, хуже животного, могильного дезертира, — в котором терялось все человеческое. Он попытался что-то сказать, но голос, неиспользуемый так долго, сумел лишь выдать нечленораздельный хрип. Я стоял в ожидании, когда его глаза попривыкнут к свету, и он повернется в мою сторону. А если не повернется, — впрочем, такого варианта я даже не предполагал. Наконец, медленно и тяжело, как из долгой спячки, сбрасывая с себя невидимую корку пыли, он обратился ко мне лицом, а спиной припал к стене. Нижняя губа припухла, как и правый глаз. Челка ниспадала вниз, практически закрывая лоб, скользя по бровям. Лишь, на странность, сохранившиеся все целыми и на месте зубы еще напоминали о былом приличии. В белизне глаз играл свет факела, тем временем зрачки выражали безразличие. Было видно, как каждое движение отнимает у него крохи сил, и грудь начинает медленно, но глубоко вздыматься. Он снова попытался что-то сказать, но бессилие ему помешало. Я щелкнул пальцами и показался охранник. Шепнул ему на ухо. Он кивнул, ушел и воротился через полминуты, неся в руках деревянный стакан с водой. Дал пару глотков едва усохшему, и немного его тем самым оживил.