Самат Бейсембаев – Изнанка. Том 2 (страница 42)

Внезапно уловил нечто и сразу же втянул носом во все легкие. Знакомый запах едва не внес сумбур: почудились нотки озверения, но вовремя отрезал. Сейчас нужен человек, а не зверь. Переключил внимание на трапезничающих двух. Вынул нож из поясного чехла мной убитого. Бегу к двери. Открыта. Так даже лучше. Все произойдет быстрее. Резким шагом врываюсь, одновременно метаю нож в глотку одного, а второго уже пригвоздил своим кинжалом. Один как сидел с едой во рту, так и остался на стуле, только пытался руками обхватить глотку, да выпучил глаза, затем обмяк, свесив руки. Но так как второй успел упереться пятками, пришлось подхватывать тело, но сделано было чересчур поспешно, от того небрежно, что ножка стула скрипнула об гранитные полы. Я замер, прислушиваясь. Тишина. Протер мокрую от пота ладонь об штаны и удобнее схватил кинжал. Отворил дверь во внутренние помещения. Зашел с той же стороны, откуда первый и последний раз заходил в этот дом — со стороны помещения для персонала, откуда должен был выйти в центральный коридор. Делая выверенным каждый шаг, каждое движение, напрягая все свои чувства, я аккуратно продвигался вперед, заглядывая в двери. Прошел коридор, вспомнив, что здесь были мои наручные часы и, не обнаружив их сейчас, огорчился; вышел в зал, где меня истерзали, прошел дальше. Зачем, чтоб его, одному человеку такой большой дом?

Тем временем, я замер, не решаясь, как действовать далее: тишина сдавливала, внося колебания. Слишком тихо до подозрительности. По моей памяти здесь всегда были в разное время от восьми до двенадцати охранников, сейчас же встретил только трех, и других еще не наблюдал; свет всюду погашен, или же приглушен, как в случае с двором; к тому же должны быть, если не рабы — их всех, как я узнал, освободили, — зная влечение Радогира к роскоши и возвеличиванию себя посредством не совсем надобных излишеств, то должна быть отара прислуги, но их тоже не было. Вся эта свора фактов, вызывая во мне осторожность, парализовало, и в то же время, держа в уме, что, быть может, это единственная попытка — еще бы, охранников то уже, — я не мог сейчас повернуть назад. К тому же запах втягиваемый в нос, раздражал рецепторы, призывая идти до конца. Издав тихий рык полный бешенства, начал делать шаги дальше, оставляя за спиной те самые колебания.

Наконец, не найдя больше никакого сопротивления, подошел к двери, к которой привело меня обоняние. Еще раз вытер ладонь. Левой потянулся к ручке; замер на секунду; твердо дернул и ворвался внутрь.

Яркая вспышка заставила закрыть глаза! Хлопок! Забвение…прожил ли я или просуществовал?

Глава 15. Деннар

— Мне нужно больше людей! — в бессилии вцепился пальцами в кресло.

— Куда уж еще… ты и без этого стянул много внимания. Обходись тем, что есть.

Кресло кожаное хоть и было синонимом некоего изящества, олицетворением изобилия и солидности, но все же если выбирать со стороны своей прямой функциональности, обычная, скажем, жаккардовая ткань была бы больше кстати; или хотя бы сделать кожу замшевой. Выгнул спину, чтобы немного дать ей подышать и снова прислонился. Стало только хуже от прилипшего холодного пота.

— Накрываем одно предприятие, тут же появляется новое. Мои люди на износе. Зараза оказалась больше, чем я предполагал, — начал я горячится.

— Я слышал про твою, назовем это так, борьбу. И мне оно не нравится. Нет, — поспешил он остановить меня, сопроводив жестом поднятой ладони, — не само дело, а то, как ты к этому отдаешься. Лезешь на рожон. Мне не нужен мертвый зять. У тебя есть люди — посылай их.

— Они должны видеть, что это важно для их лидера. Тогда они и сами будут этим гореть. Во-первых. А во-вторых: вам какое дело жив я или мертв? То есть, откуда столько переживаний?

— Ну, ну, опять ты пытаешься сотворить из меня какого-то монстра, что плюет на чужие жизни, — и сделав небольшой вдох. — Я, признаться, не сильно за тебя переживаю, потому что вижу, что ты достаточно крепок и вряд ли помрешь от рук какого-нибудь мелкого бандита. Не люблю это слово. Такое грязное и низкое, что чувствуешь себя испачкавшимся. Так вот, мои мысли не о тебе, а о дочери моей. Она, кажется, тебя любит. По-настоящему любит, чего я от нее не ожидал, если честно. Даже забавно это порой наблюдать. Не думал, что ты окажешься в ее вкусе. Жизнь штука, право, неожиданная, — я не выражал никаких эмоций, зная, что только доставлю ему наслаждение, если выкажу раздражение. Этого он и добивается. — К тому же, мой внук должен расти с отцом.

— Пол ребенка еще неизвестен.

— Так постарайся, чтобы это был мальчик.

— И как же? — изогнул я бровь.

— Молись; жертву принеси, кому хочешь; в храм сходи — там помолись и жертву принеси; к лекарям обратись, может какие травы дадут. Думай, решай. Я так и делал, по крайне мере, в свое время.

— Собственно, наверное, поэтому и получилось то, что получилось, — полушепотом произнес я. Хотелось бы громче, но открывать глаза родителю о его ребенке, я посчитал неблагодарным делом.

— Говори громче, а то мне послышалось, будто бы ты усомнился в моем сыне, — посмотрел он с вызовом.

Сейчас настал для меня тонкий момент, где нужно было принять решение, на базе которого будет строиться фундамент наших отношений в дальнейшем: начну увиливать — могу прослыть слабодушным и уж тогда точно буду для него обычным мальчишкой; скажу правду — рискую вызвать гнев, но зная его натуру — насколько я вообще успел его познать, — он возвеличивал честность и правду по сравнению с другими величинами. Поэтому сказать, как есть, были хорошие основания. Более того было кое-что гораздо важнее его реакции: моя личная гордость. Как бы там ни было, поджать хвост, пусть даже в таком, казалось бы, пустяке, не в моей привычке. Возможно, мудрый бы назвал это иначе — скажем, быть тактичным или даже мудрым, но я не припомню, чтобы отличался умением распознавать такие границы.

— Он…, - подумал я немного. — Скажу так: я, только без задней мысли, не хотел бы, чтобы вы вдруг погибли, иначе в том случае он унаследует ваше место. Да, будет созыв и голосование, но, думаю, это очевидно, что он главный кандидат, от того, что единственный.

— И что же в нем не так? Смелее, — сделал он пригласительный жест рукой.

— За красивыми павлиньими перьями скрывается обычная гусиная задница, — на выдохе ответил ему.

— Не настолько смелее, — укорил он, но без раздражения. Скорее из-за бранного слова, чем от самого комментария. — Впрочем, отчасти ты прав, но это можно списать на молодость. Я тоже был таким, пока был жив отец; затем обстоятельства ухватились за меня.

— Я надеюсь.

— Подумать только, — вдруг резко громко произнес он, — что ты будешь так открыто сомневаться в моих умозаключениях, а я буду так спокойно на это смотреть.

Если заострить на этом внимание, то было о чем поразмыслить. Наши отношения выстроились от моего к нему презрения, от его ко мне снисходительности, до, не побоюсь этого признать, некоего подобия взаимоуважения, а, быть может, и вовсе не подобия. Наблюдая временем и обстоятельствами, я вскоре начал замечать, что он лишь кажется таким равнодушным и утилитарным ко всему и ко всем, когда на самом деле внутри скрывается самый, что ни больше ни меньше семьянин, готовый защищать своих близких и проявлять несвойственную нежность, но положение накладывает свои отпечатки и приходиться порою изменять самому себе. Не засекал за ним надменности свойственной людям его высоты, что, несомненно, импонировало. Даже достигло того, что он испрашивал моего мнения по тому или иному вопросу, а я у него совета, и вообще некоторые моменты прорабатывали вместе и приходили к срединному, общему решению. Да, забавно все выходило. И да, предыдущие его слова о том, что его заботит моя сохранность исключительно в интересах дочери, было ничем иным, как лукавством. Вот так.

— Как у тебя дела с братом? — вопрос по своей тематике был неожиданным. Впрочем, я не пришел в растерянность, скорее удивился.

— Вы же знаете: мы с ним не братья.

— Я знаю. И еще несколько людей тоже. Но все остальные — нет. Поэтому давай придерживаться официальности, дабы невзначай, по случайной привычке, не ошибиться при других.

— Хорошо, — не стал я оспаривать его, стоит признать, весьма основанную предосторожность. — Мы, впрочем, даже не зная причины, перестали с ним общаться. При последнем нашем разговоре эмоций слегка взяли вверх. Эмоций, о которых я догадывался, но какое-то время признавать не хотел: он любил или, быть может, все еще любит Викторию. Слукавил я: вот и причина. Объяснить, как так вышло, я ему пытался, да вот только слушать он не хотел. Ослеп от передозировки гнева.

— Юный ум и любовь — дремучая смесь, — сказал он так, будто сейчас открыл мудрость всего мира.

— А почему вы спросили о нем?

— Может, напишешь ему? Узнаешь, как он. Авось померитесь.

— И откуда вдруг возникла такая надобность? — все пытался я докопаться до сути.

— Да, наверное, ты и сам слышал, — коротко, дав додумывать мне самому, ответил он.

Без примесей, а кое-какие новости доходили до меня. Если вычленить главное и, пожалуй, то, что совокупляет в себе все в единое — его, скажем так, авторитет и популярность в столичных, да и не только, кругах за последнее время возрос. Он, если не ошибаюсь, практически взял — а может ему дали, — под свою власть распоряжение столицей. И теперь, видимо, пользуясь нашими давними связями, Гидеон хотел наладить с ним отношение и сделать этим пользу. Это я и озвучил: