Самат Бейсембаев – Изнанка. Том 2 (страница 40)

С тех пор минул уже целый месяц. Я оклемался; отошел. Старался не думать об этом и лишь радоваться за нее, но грусть — она, особенно у молодых, такая: возникает внезапно и сосет нутро, пока не сделав определенное усилие над собой, не прогонишь ее, а не сделаешь, так и сгниешь изнутри. Нет, я не давил все это в себе своими способностями, ведь всякое явление в настроении человека не что иное, как химическая реакция в его теле, а значит этим можно управлять. Но, если я буду это в себе удалять, то вскоре, сам того не замечу, как стану чем-то подобием бесчувственной оболочки, убив в себе человека, поэтому обходился лишь тем, что есть в каждом — терпением, на дне чего, как мы знаем, оседает золото. Хех…

И все же, сейчас, вспоминая Ильворнию, порою невольно впадаю в меланхолию. В тот момент, там, в лесу, когда мы стояли с ней вдвоем, заключая друг друга в объятия, я погрузился в омут со своим желанием. Желанием иметь семью, иметь дом; косить траву, разводить овец, да сидеть у очага вечерами, и состариться таким образом. Не ходить же мне вечно в наемниках…

— Вышло, что надо! — облизывая деревянную ложку, произнес Колпак, снова он вывел меня к настоящему.

— Слушай, а ты никогда не думал о доме? — прервал я трапезу на вопрос. — То есть не о своем прошлом доме, а о будущем. Точнее тебе не надоедает такая жизнь? Без своего места; вечно куда-то мы движемся; что-то делаем.

Не отвечал он с полминуты, плывущим взглядом, смотря в одну точку. Затем, все так же, не отрывая взгляда, заговорил монотонным, на грани шепота, голосом.

— Я уже давно для себя решил, что, чтобы быть дома не обязательно иметь дом. Это всего лишь конструкция из кирпича и дерева; не более. Я вообще для себя давно решил — погоня за чем-либо, да, губит и дурманит голову так, что ты, окунувшись в это раз, вряд ли всплывешь. Скажи, да: кому из нас было обещано при рождении, что он жизнь счастливую проживет? Без страданий, без страха, лишь под солнцем гуляя. Вот именно, что никому. Так почему же мы, люди, не умеем жить, а бежим куда-то? Я не хочу бежать; моя мать, да, она бежала. А я не хочу. Хотела платья шелковые, платья атласные, икру с южных морей, да двор широкий, которые, по ее мнению, она заслуживала, пока отец мой в углу пьяный спал. Кричала на него, бранилась, и все ждала, когда он, наконец, разумеет ее словам. А он лишь вставал и шел за новой бутылкой. А она все ждала, ждала, ждала, а ничего, впрочем, не менялось. Так и прождала, пока, собственно, лихорадка не унесла ее. Я это к чему все говорю? А к тому, что можно же не ждать чего-то, а уже быть счастливым, радуясь, да, каждому солнцу, что сегодня взошло. Поэтому я не ищу будущего, не строю планов, не беспокоюсь тому, чего у меня нет, но радуюсь тому, что у меня есть. Надломил сегодня ломоть хлеба — да, я рад этому, а больше о чем и мечтать можно? Да и зачем вообще мечтать, когда и без этого хорошо. Мечтает лишь несчастливый; а я счастливый. Вот вы все чего-то хотите, и тогда думаете, счастливым станете. Нет, говорю тебе, что люди жизнь не поняли, да. От того и страдают. Без своего места говоришь? Мое место там, где я. Чем проще, тем счастливее — вот оно мое кредо жизненное, да. Мечтает лишь несчастливый…а я…я счастливый…да.

— Возможно оно и так, возможно оно и так, — не стал я вступать в полемику, откинувшись общими фразами, будучи не согласен с ним. Как это так не строить планы и никуда не стремиться? Я же не животное какое довольствоваться тем, что природа послала. Если солнце жарко голову печет, я буду не тень дерева искать, а крышу делать. Впрочем, дело каждого свое; мое дело бороться за себя до конца.

— Что расселись, уродливые бездельники? Собирайте свои манатки. Мы выдвигаемся, — бросил нам Тимотиос, и шагнул дальше сказать это же и другим.

— Кажется, ты ему нравишься.

— Да он просто влюблен в меня, — буркнул я, вставая с места.

— Я вообще-то без шуток. Ты, кажется, ему правда нравишься, да. Он, как бы, обращается с тобой, как и ранее, только вот тон его немного изменился, да: смягчился что ли. Да и это брошенное про уродов и бездельников — ну, не всерьёз же, да. Были в этих словах, опять же, что-то такое, что не поддается простому раздражению. Думаю, он просто не хочет признавать свою неправоту. Рурку про тебя, скорее всего, такое говорил, а тут ты теперь аж первый разведчик, да, и вообще башка наш тебя ценить по-особенному стал, давай не будем уж это отрицать.

Я снова, не изменяя своей привычке, ничего не ответил, уйдя в размышления. Не знаю, на счет нравился я ему или нет, но на счет одного Колпак был точен однозначно: человек не умеет быть неправым, не научился; готов на все пойти, но только в глазах собственных, как он считает, сохранить гордость, иначе в ином случае ему ж придется ею поскупиться.

Тронулись мы в путь, не спрашивая куда: Колпак видимо по своим философским воззрениям; что же до меня — лень мне было идти узнавать, когда можно немного подождать и узнаешь само собой.

«Хм, что-то новенькое», — подумал я, когда увидел, что мы приближаемся к городу. Думал идем-то на очередную зачистку очередной деревни.

— В городе мы пробудем пять дней, — обратился ко всем Рурк. — Сейчас с Тимотиосом сходим и возьмем наш расчет за работу. Каждый получит свою долю. Отдыхайте, гуляйте, через пять дней на рассвете жду вас у главных ворот. Кто не придет — значит, что ж, у него теперь своя дорога. И постарайтесь не обнаружить нож в сердце в какой-нибудь таверне и не очутиться в канаве.

Прождали мы их недолго; в кармане у меня оказался мешочек звонкого. Меньше чем у других, но оно и понятно — присоединился я к ним позже. Стоит отметить, что были среди нас и потери, и по договору вся их доля не распределялась по остальным, а переходила к Рурку. Не самая продуманная система, потому что будь наш башка, назовем это, немного недальновидным, то он мог бы незаметно для других пару человек и убрать, как-либо подставить, чтобы присвоить себе их долю. Благо он был не таким. С другой стороны, если бы доля распределялась по остальным, то тут подставы стоило бы ожидать вообще отовсюду. Сложно; очень сложно. Вообще возможно ли построить систему, не имеющую изъян? Наверное, нет, потому что всегда изъяном любой системы является человек. Сложно; опять все сложно.

— Ну, куда путь держим? — повернулся ко мне всем корпусом Колпак, держа в одной руке свой мешочек, намекая на великий кутеж.

— Есть предложения? — тем временем, подкинул я свой мешочек в руке. Если призадуматься на секундочку, ведь это мои первые собственные заработанные деньги. Сокровенные. И даже, говоря откровенно, не знаю, как на них реагировать. Однозначно могу сказать, что рабочая карьера идет вверх: теперь уже не просто за еду. Самое что интересное, я не имею представления по меркам этого города и мира в целом, какой суммой я располагаю. Как скажем, такой базовый вопрос, сколько мне необходимо еще работать, чтобы накопить на свое жилище — было сложно предположить. Тут само собой возник вопрос — «а на что и нужно ли вообще мне сейчас копить?». Четкого плана будущего у меня нет. Невольно вспомнил слова Колпака и, скажу откровенно, частично сейчас с ним согласился. Пока живу той жизнью, которой живу, и меня все устраивает. А значит что? — можно пойти и покутить, так сказать. Иногда полезно отпустить мыслями жизнь и отдаться течению; но только иногда.

— Давай сходим,… посмотрим арену, — взял предложение я на себя.

Мы шли ручьем по узким улочкам, огибая приставал, клянчащих монету, и, несмотря на светило в небе, уже пьяных местных, пока, наконец, не оказались у входа арены. Внешне она очень напоминала ту, в которой я проводил свое время в качестве потехи публики, и воспоминание об этом зудом прошлось по спине. Прошли внутрь; через коридоры вышли на саму арену и тут меня, выражу самую банальную фразу, но она как ничто другое здесь подходило, будто громом поразило: эта та самая арена… та самая. Я все время приезжал с другой стороны, входил с другого места; с места для бойцов и знал только ее изнутри. Узнал каждую стену, каждую мачту, каждый парус для создания тени, каждый отсек, этот песок. Логические цепи начали выстраиваться в голове с лихорадочной скоростью: та арена, значит тот самый город, найти тот путь и пройти по нему, выйду к нужной мне вилле, найду нужных людей и… совершу возмездие. Первый раз я въезжал в этот город не в том состоянии, чтобы все запомнить; передвигался исключительно одним путем, будучи в закрытой карете; бежал в полной темноте, да и не было там возможности до созерцания местного градостроительства. «Надо идти прямо сейчас… нет, это вызовет подозрение и лишнее внимание… поведение… будто я впервые в этом городе… придерживаться того же поведения… дождаться ночи… провести разведку… быть стремительным — не значит быть опрометчивым… все выверить… попыток может больше и не будет… но сперва избавиться от внимания Колпака… напиться… будто бы» — рой пчел проносился в голове. С этого момента вся реальность вокруг превратилась в запрограммированное, и внимание отвернулось к мыслям, делая все на автомате. Наскоро изобретенный сырой план есть. Дальше по ситуации.

— Эх, жаль рабов больше нет. Эти добровольцы бьются не так ожесточенно, когда на кону только деньги, а не жизнь, — произнес Колпак, после того, как мы покинули арену. — Куда дальше?