Самат Бейсембаев – Изнанка. Том 2 (страница 30)

— Что-то ты меня совсем запутал. Гадалка же сказала, топором зарубит он. Зарубил? Зарубил. Значит, права она была. Гадалка же. Что еще тут думать? — затряс он плечами.

— Да оставь ты эту гадалку. Сейчас не о ней конкретно речь.

— Как оставить, если предсказание ее?

— Колпак, ты меня утомлять начинаешь. Зачем я вообще в это ввязался? Промычал бы что-то, да и все на этом, — последнее я уже себе сказал. — Вот смотри, повторяю: дело не в самой гадалке и ее предсказании, а в дядюшке твоем — слишком он безоговорочно верил ей настолько, что об ином исходе и не думал. Вот, когда и случился малейший катализатор, так он и исполнил.

— Ката…что?

— Все, забудь все, что я тебе говорил, — махнул я рукой.

Мы оба молчали, чем я и воспользовался, взяв в руки палочку, и просто отламывая от нее части, бросал куда-то вдаль (отвлекал себя). От Колпака — странное на самом деле имя, надо будет потом спросить его об этом, — веяло нетерпением.

— Спрашивай, что ты хотел, — не стал я его мучить.

— Ты не веришь в приметы и знаки?

Если бы моё лицо выдало внутреннее состояние, то на нем обязательно отразилось бы разочарование. Разочарование этим его напряженным состоянием дум и тем вопросом, который последовал. Нет, я не осуждаю; скорее случилось ожидание — реальность, где мое ожидание не оправдалось реальностью, отсюда и вывод, что осуждать его не могу, а только сетовать на себя самого.

— Нет, не верю. Это полная глупость.

— Почему?

— Потому что вера в подобное делает нас слабее.

- Чем же?

— Если со мной что-то случится и в жизни моей пойдет разлад, то я не стану сетовать на иные причины, а найду ее в себе. То есть, будучи неверующим в суеверия, я не перекладу ответственность на приметы, а пойму, что причиной являюсь я сам. Соответственно, начну делать выводы, исправлять ошибки нынешние и предотвращать будущие.

- И все же я в них верю, потому что они есть. Как еще объяснить те странные вещи, что иногда с нами происходят? Ты иногда замечаешь, что случилось что-то, а после этого всегда происходит это. Да.

— Вот если ты увидишь какой-либо знак, который предвещает плохое, станешь ли ты предпринимать все, чтобы избежать это самое плохое? Или покоришься и ничего не предпримешь? — начал я заходить с другой стороны.

— Конечно, предприму: я буду готовиться пережить это, — взбухши, произнес он первую часть, и чуть тихо добавил вторую.

— И ты уже заблаговременно не оставил себе выбора, кроме как поражение, — отбросил я последний кусок палочки.

— Ты…, - казалось я рушил сейчас все его устои, что он так внушил себе с самого раннего детства, и от этой неприязни нового, ему было не по себе, — …не понимаешь, что говоришь. Я знаю, что этот мир не так прост, как кажется. Зачастую мы лишь видим последствие, но не причину. Идешь ты по дороге, а дерево лежит упавшее, но ты не видел, как оно упало; но ведь упало же.

— Не понял твоей аналогии. К чему ты?

— К тому, что есть причины и следствия. А человек не настолько мудр и объемлющий, чтобы видить все целиком. Если ты не понимаешь и не замечаешь какие-либо знаки вокруг, то это не значит, что их нет, — он возбудился слегка больше, чем надо.

— Я не упоминал, что причин в мире не существует. Конечно же дерево упало, и повалило ее нечто: ветер, вода или человек. Я говорю, что нельзя перекладывать ответственность на что-то другое, а человек всегда сам первая ступень своих бед.

— Если случилось наводнение и весь урожай погиб — человек тоже тут сам виноват?

— Нет.

— Вот видишь — человек не всегда сам виноват во всем.

— А причем тут виноват человек во всем или нет? — быстро покачал я головой, а слова прозвучали быстрее, чем обычно. — Речь о взятии на себя ответственности за свою жизнь. Только так человек сумеет добиться, что он хочет.

— И чего же ты хочешь добиться?

— Я сейчас не о себе говорю…

— Это я понял. Но я тебя спрашиваю: чего ты сейчас хочешь? — глаза его уткнулись в меня.

— Поспать, — дал я короткий ответ.

— Эх, Деодон, — именно так я представился перед ними, — с тех пор как ты с нами — это уже целая седмица, — ты только и делаешь, что спишь. Не знаю, что у тебя там случилось, в жизни твоей старой, но давай уже выбирайся в реальность. Как ты сам сказал — принимай на себя ответственность. И, тем более, чтоб ты знал, Тимотиос уже зуб на тебя точит, — добавил он шепотом.

— Боль — она когда-нибудь проходит? — бросил я тихим голосом этот вопрос и уткнулся в землю, а грудь тяжело сжалась. Впрочем, с тех пор она болела всегда, но иногда я так привыкал к этому тягучему состоянию, что временами переставал замечать.

— Наверное, только если ты этого захочешь.

— Наверное…

Резкий удар по затылку не дал мне договорить мысль и опрокинул меня на землю. Вообще я бы не пропустил его, не будь так эмоционально подвешен в этот момент. Но что есть, то есть. Новый удар уже пришелся мимо меня, потому как, быстро взяв ситуацию, я откатился и резким движением принял вертикальное положение.

— Хватит бездельничать. Я больше не собираюсь терпеть в отряде тунеядцев, которые питаются за счет других. Ты должен, как и все заслужить свой кусок хлеба, — раздраженный Тимотиос стоял с дубиной в руке и был в крайне раздраженном состоянии.

Будучи правой рукой главы отряда Рурка, он в целом следил за дисциплиной в отряде, распределяя всем обязанности. Не сильно шибкий, он, тем не менее, был весьма одаренным бойцом, умея вовремя подбирать момент и занимать выгодную для себя позицию. Он умело мог распределять ресурсы своего тела: не высокий, коренастый, притянутый к земле, он, так сказать, имел довольно низкий центр тяжести, от чего его сложно было вывести из равновесия. Все это я мог со стороны наблюдать, когда они проводили тренировки. Весьма опасный боец для любого, но, не хочу позерства, не для берсеркера; хотя я не показывал им своих возможностей, бредя жизнью обычного человека. Но, говоря точно, я ведь и есть обычный человек с необычными способностями: чувствую, дышу, нуждаюсь в еде и сне; мне также больно от страданий, мне также хорошо от радости. Хотя сейчас совсем ведь не об этом, учитывая условия боя или просто банальной драки, в нашем случае.

Он сделал замах, раскрутив дубину сверху вниз. Маневр, скажем откровенно, совсем дилетантский. Видимо, он считал меня не опасным врагом, в чем и ошибся. Сделав полушаг в сторону, крутанул корпусом на девяносто градусов и легким тычком толкнул дубину дальше, когда она оказалась передо мной, а я, соответственно, боком к нему. Не справившись с инерцией своего орудия, он улетел вперед, но на ногах все же удержался. На его крик и нашу возню в целом начал собираться народ и, собственно, оттого стали свидетелями его этого небольшого опростоволосься, что его очень сильно рассердило, если судить по мимике лица.

— А ты видимо не простой малец, — сделал он для себя вывод. Как-никак, человек глупый на аналогичной должности, назовем это так, не воспроизвелся бы, — но ничего, и не таких воспитывали в свое время.

Следующий свой выпад он уже обдумывал. Покружил вокруг меня, стараясь улучшить свою позицию, но я еще одним шагом наперекор сделал ему трудность, чем вызвал у него легкую, едва заметную улыбку, которую я не смог как-то истолковать. То ли ему доставлял удовольствие урок воспитания, то ли ему просто понравилось, что я сделал, и он одарил меня такой вот похвалой; то ли он обычный маньяк и садист, который предвкушает, как сейчас будет бить человека. Вот настолько уголки его губ были многозначительны в своей мимолетной кривизне. Резкий шаг, дубина взлетает, я изворачиваюсь, он роняет ее, подхватывает второй рукой и толстым концом стучит мне по лицу. Это было все так искусно проделано — не быстро, я уже говорил, что он не обладает достаточной скоростью, — но хитро, и, главное, с минимум затраченных действий, что на долю секунды потерявшись, я пропустил после этого еще несколько ударов и если бы не властный оклик Рурка, он бы избил меня до…просто избил бы.

— Что происходит? — подошел он к нам в тот момент, когда дубина была занесена надо мною.

— Воспитание.

— А мне кажется самоутверждение.

— За счет этого мальца что ли? — небрежно указал он на меня рукой. — Только лишь оскорбляет меня.

— И, тем не менее, так все и видится со стороны, — усмехнулся глава отряда.

— Значит, не с той стороны глядишь.

— Оставим эти бесполезные споры, — было это сказано без какой-либо интонации, но одновременно слышались нотки, которые ставили однозначную точку. — Оставь нас. Да и остальным скажи, что неплохо бы им заняться делом, — кивнул он в сторону всех, которые так еще и не разошлись, ожидая продолжения.

Под окрик Тимотиоса, выражая нарочитое разочарование, все начали расходиться кто куда. Чертовы садисты! — лишь бы видеть, как кого-то бьют.

— Ну что, парень, думаю, нам стоит уже поговорить с тобой, — обратился он ко мне.

С того момента, когда он обнаружил меня в лесу, мы так больше и не говорили, поэтому и сказать могу очень мало — только то, что видел со стороны. Хотя будет сказано справедливо, что видел-то я всего ничего. Он практически не появлялся на люди, всегда находясь в своем походном шатре. Чем он там занимался целыми днями — я не знаю. Вот и его появление сейчас оказало свой эффект на окружающих, которые уходя ненароком поглядывали на своего лидера, распознавая границы выражения своего мычания на его лице, а точнее в глазах. И вот еще что: был ли это тот самый Рурк, о котором вскользь как-то упомянул Дарк или просто совпадение? — мне еще предстояло выяснить. Пока баловал себя лишь догадками.