Sam Blackthorn – Последний апофеоз (страница 9)
Сердце сжимается.
Серая маска становится толще.
Театр фиксирует: первый раз он почти признал свою долю в собственной жизни – и тут же отмотал.
Ответственность – штука не только тяжёлая, но и унизительная для того, кто всю жизнь объяснял себе свои неудачи “большими силами”. Признать “я сам” – значит, разрушить миф о том, что он “жертва мира”. Останется просто человек, который много лет подряд не делал выбор.
Шут сидит, свесив ноги с подоконника, и смотрит на Томаса.
– Интересный экземпляр, – бормочет он себе под нос. – Таких у нас было много. Но у этого есть маленький плюс: он хотя бы
Он поднимает взгляд в пустоту.
– Сцена первая: забытое собеседование, – произносит он. – Сцена вторая… – Он наклоняется к невидимому микрофону. – Режиссёр, а мы покажем ему мальчика?
Театр в ответ чуть дрожит.
Из комнаты доносится тихий звук: открывается дверь.
На пороге кухни стоит мальчик лет восьми. В спортивной форме, с мячом в руках. Его зовут Эрик. У него такие же глаза, как у Томаса, только ещё полные надежды.
– Пап? – он смотрит на отца. – Ты… Ты помнишь? Тренировка через полчаса. Тренер сказал, если я ещё раз опоздаю, меня… – он запинается. – Ну, как бы, он ничего не сказал, но я видел.
Томас поднимает голову.
“Я помню”, – хочет он сказать.
Но на столе перед ним – лист с перечёркнутым “Я сам”.
– Конечно, помню, – отвечает Маска за него. – Сейчас чуть посижу – и пойдём.
Эрик кивает.
Он уже привык к этому “чуть”. В его детской вселенной “чуть” – это всегда “потом”, а “потом” – почти всегда “никогда”.
Мальчик уходит в комнату.
Часы по‑прежнему показывают “четверть восьмого”.
Томас смотрит на стрелки.
Фиксация в одном времени – это и есть его жизнь: вечное “почти успел”.
– Ну что, – говорит он вслух, будто споря с кухней. – Сейчас чуть посижу. Минуту. Подумаю. Не могу же я всегда… – фраза обрывается.
Маска обнимает его лицо мягче, чем до этого.
Театр за его спиной напрягается.
Сцена сейчас может повернуть в две стороны:
– он с усилием воли встаёт, берёт сына и идёт, впервые нарушив сценарий;
– или в очередной раз “чуть посидит” – и пропустит ещё один шанс быть там, где его ждут.
Театр не подталкивает.
Он лишь внимательно смотрит.
Томас закрывает глаза.
В груди тяжело. На лбу – липкий пот.
Он почти встаёт. Почти отодвигает стул. Почти зовёт: “Эрик, пошли”. Почти…
И в этот момент в коридоре звонит телефон: резкий, неприятный, из тех, что всегда приносят новости.
– Алло? – отвечает он.
Голос на другом конце провода – матери.
С той самой интонацией: “Сынок, мне плохо”.
Режиссура безупречна.
– Я… – Томас сглатывает. – Эрик, мы… сегодня не сможем.
Он уже кричит в глубину квартиры:
– Маме плохо, мне надо к ней. Тренировка подождёт. Объясни там тренеру.
В дверном проёме появляется Эрик.
Взгляд у него взрослый. Слишком.
– Пап, – говорит он. – Тренировка не подождёт. Я… – он запинается. – Ладно. Я сам доберусь.
Он не доберётся.
Ему восемь. Зал – на другом конце города.
Но это его первая попытка
Томас чувствует щемящее ощущение в груди: стыд? тревога? злость?
– Не выдумывай, – обрывает он. – Один никуда не поедешь. Всё, разговор закончен. Я потом тебя куда‑нибудь свожу. В зоопарк, кино… – в голову лезут стандартные откупные варианты. – Ты же понимаешь, маме хуже всех сейчас.
Это тоже правда.
Но она – не вся.
Эрик медленно кивает.
Театр фиксирует в его глазах момент, когда в ребёнке отмирает важный нерв: вера, что взрослый может быть опорой, а не только “заложником обстоятельств”.
– Понимаю, – говорит он.
И уходит.
Часы продолжают стоять.
Но внутренняя жизнь Томаса делает ещё один круг по знакомой орбите: “я бы хотел, но не смог, потому что…”.
Шут, сидящий на подоконнике, тихо стучит пальцами по стеклу.
– Ну что, – шепчет он. – Пока один ноль в пользу Маски. Но у нас впереди ещё акты.
Театр молчит.
Но где‑то высоко, под потолком, появляется первая тонкая трещина: слово “Я сам”, написанное и перечёркнутое, всё равно осталось в пространстве.
Иногда достаточно однажды это написать, чтобы больше никогда до конца не поверить в сказку о том, что “мир виноват”.
Занавес.