Sam Blackthorn – Последний апофеоз (страница 8)

– Потому что мне не везёт, ясно? – резко отвечает он. – Не всем же везёт, как тебе.

Она моргает.

– Как… мне?

И тут он сам не понимает, куда его несёт.

– Да! – в голосе появляется та резкость, которой в повседневности он себе не позволял. Театр чуть приоткрывает заслонки. – Тебе досталась нормальная работа по знакомству, стабильность, родители помогали с кредитом. Ты всегда знала, чего хочешь. А я… я всегда один. Никто мне никогда ничего не подкидывал. Я сам во всём этом.

Миранда медленно опускается на стул напротив.

– Ты серьёзно? – спрашивает она, отчётливо выговаривая каждое слово. – Мои родители помогали нам с кредитом, потому что твои… – она прикусывает язык, но потом всё же говорит: – …потому что твой отец пропил свою долю, а мать до сих пор звонит мне, когда ей плохо, а не тебе. Нормальную работу я “по знакомству” нашла себе сама, когда ты в очередной раз сказал, что “на рынке сейчас мрак” и “надо переждать”.

Она смотрит прямо в глаза.

– И когда ты сейчас говоришь, что ты “один”, – это… обидно, Том.

Он хочет сказать “я этого не говорил”, но Маска не даёт.

Она любит обижаться на чужую обиду.

– Я не это имел в виду, – бурчит он. – Ты всё переворачиваешь. Я просто… неудачник, ясно? Некоторые рождаются под счастливой звездой, некоторые – нет. Я из вторых. Хватит меня мучить.

Люди иногда спорят, где заканчивается “объективная несправедливость” и начинается “выученная беспомощность”. Театр не спорит. Он просто показывает: в какой момент человек перестаёт даже пытаться различать.

Миранда встаёт.

– Я не хочу тебя мучить, – тихо говорит она. – Я хочу, чтобы ты хоть раз посмотрел на себя не как на… жертву. – Слово вылетает само. Она прикрывает рот ладонью, как будто произнесла ругательство.

Комната на секунду темнеет.

Слово “жертва” врезается в пространство, как молния.

Томас вскакивает.

– А! Ну вот! – он разводит руками. – Наконец‑то! Сказала то, что на самом деле думаешь. Я жертва, да? Жертва. И ты у нас кто тогда? Спасительница? Рыцарь в халате? – Смех выходит нервным. – Отличная у нас семейка: ты – героиня, я – неудачник. Можно сериал снимать.

Маска щедро подкидывает ему сарказм.

Это лучше, чем признать, что её слова попали точно в цель.

Миранда прижимает тряпку к груди, как щит.

– Я устала, Том, – просто говорит она. – Я не героиня. Я тоже… – она на секунду закрывает глаза. – Я тоже часто боюсь, что всё посыпется. Но я хотя бы делаю вид, что что‑то держу. А ты… ты даже не пробуешь. Просто заранее решаешь, что не получится. И потом… – она обводит рукой кухню, свою жизнь. – …живёшь в этом.

Тишина гудит.

Томас ощущает странное раздвоение:

Одна его часть – та, под Маской – хочет крикнуть: “Ты ничего не понимаешь! Я старался! Судьба против меня!» “

Другая – маленькая, почти забытая – молча признаёт: в её словах есть правда.

Театр делает то, что умеет: усиливает обе.

– Если ты такая умная, чего ты до сих пор со мной? – вылетает из него. – Можешь же уйти, да? Найти себе успешного, собранного мужика. А ты… – он замирает, потому что сам не ожидал этого вывода, – …ты что, тоже любишь быть жертвой, только уже моих неудач? Мы с тобой достойны друг друга, да?

Это не он один говорит.

Это Маска шепчет через него: “Если я жертва, то и ты тоже. Иначе придётся признать, что только я застрял”.

Миранда долго молчит.

– Может быть, – тихо соглашается она. Это страшнее крика. – Может, я правда тоже… в этом всём застряла. Я… – она опирается ладонью о стол. – Я пойду. Мне надо на смену.

На пороге оборачивается:

– Том, тебе сегодня надо отвести сына на тренировку. Пожалуйста, не забудь. Ему важно. – Пауза. – И… позвони, пожалуйста, маме. Не мне. Ей. Она – твоя мать.

Дверь захлопывается.

На кухне опять только он и холодильник.

И кактус.

И стрелки, застывшие на четверти восьмого.

Томас садится обратно.

Опускает голову в ладони.

Он же не хотел так говорить.

Он вообще не хотел никакого скандала. Он просто… как всегда… хотел переждать. Пересидеть. Перетерпеть. А потом, когда всё уляжется, прийти и сказать: “Ну что, опять всё на мне?”

Но Театр здесь – режиссёр.

Он не даёт сценам улечься, пока не прозвучит то, что оба так тщательно обходили.

На столе – лист бумаги. Его не было секунду назад. На листе – чёткий, чужим почерком набранный текст:

“Список обстоятельств, на которые вы любите ссылаться”

1. Родители

2. Рынок труда

3. Возраст

4. Здоровье

5. Семья

6. Государство

7. Судьба

8. …

Под восьмым – пустота.

Ручка лежит рядом.

– Очень смешно, – выдавливает он, поднимая лист. – Сарказм уровня бога.

Но рука тянется к ручке.

Почерк у него неровный, чуть детский.

Он дописывает:

8. Я сам

И тут же перечёркивает.

– Нет, – шепчет. – Не я.

Глаза щиплет.