Sam Blackthorn – Последний апофеоз (страница 10)

Когда пёстрая Маска бунта надевается на его лицо, Лиам чувствует, как будто мир стал чуть ярче.

Цвета – насыщеннее, звуки – громче.

Вот оно, – думает он, – наконец‑то что‑то настоящее.

Маска шепчет:

“Ты особенный. Ты не такой, как они”.

***

Он стоит в школьном коридоре.

Коридор бесконечен. Линолеум, серые стены, по которым тянутся объявления: “Родительское собрание”, “Подготовка к экзамену”, “Правила поведения”. Окна дают тусклый свет. Время застыло где‑то между вторым и третьим уроком.

На стенах – надписи маркером:

“Эмиль – крыса”, “Жизнь – говно”, “Алгебра – зло”, сердечки, инициалы. Часть – его. Часть – чужие. В Театре все эти каракули смешаны в один коллективный крик: “Заметьте нас”.

Лиам идёт, закинув рюкзак на одно плечо. В наушниках орёт музыка, но в этом мире она – скорее фон: отвлечься от того, что внутри гораздо громче.

– Эй, Крайт! – окликает кто‑то.

У лестницы стоит компания: трое парней, две девчонки. Они здесь – как зрители и актёры одновременно: Театр использует их голоса, тела, реплики, но в каждом мелькают реальные одноклассники, реальные знакомые.

Те, на чьём фоне он строил свой бунт.

– Ты сегодня опять в своём говно‑луке, да? – ухмыляется один. – Смотри, физрук тебя не пустит в зал в этих цепях. Скажет: “сними всё лишнее”.

Лиам фыркает.

– Пусть сначала сам снимет своё пузо, – бросает он. – А то сходств с мячом слишком много, чтобы вообще отличать.

Компания ржёт.

Остроумие – его валюта.

Пока он смешит – он существует.

– Слышали, его опять к психологу мамка водила, – тихо кидает одна из девчонок другой. – Типа “трудный подросток”.

Лиам слышит.

Сделать вид, что нет, невозможно.

– Ага, – он резко поворачивается к ним. – Психологу, который вообще ничего не понимает. Они думают, что я “ищу себя”. А я вообще‑то нашёл. – Он расправляет плечи. – В отличие от вас, будущих офисных рабов.

Слова “офисные рабы” у него как мантра.

Он плохо представляет себе настоящий офис, но картинка “серые люди за компами” в его голове – пугало, с которым он борется каждое утро, надевая свои берцы.

– Ой, нашёл, – фыркает один из парней. – Нашёл себя в подворотне с энергетиком и в подвале с репетициями. Ты же даже играть толком не умеешь.

Это – про группу, которая собиралась “делать музыку” в чьём‑то гараже. Лиам мечтал, что это станет его выходом: буду музыкантом, творцом, не как все. Но группа уже пару раз переносила репы, и он всё чаще ловил себя на мысли, что ребята относятся к делу легче, чем он. А он – тяжелее, чем показывает.

– Да я хоть что‑то делаю, – огрызается он. – А вы только мамкиными мечтами живёте.

Слово “мамкиными” вылетает неслучайно.

Мать – его боль и одновременно его любимая мишень.

– У тебя тоже мамка не промах, – из угла коридора доносится новый голос.

Шаги каблуков.

Запах недорогого парфюма.

И тот особый холодок в позвоночнике, который появляется у него всегда, когда она рядом.

Мать.

Её зовут Анна. Но для него она чаще просто “она”.

Молодая ещё женщина, чуть за тридцать, с лицом, на котором усталость борется с косметикой. Работает медсестрой в больнице, подрабатывает ночами, вечно не высыпается. На ней – простое платье, старый плащ. В руках – сумка, ещё одна сумка, пакет. Она как будто всегда несёт с собой весь дом.

В её взгляде, когда она смотрит на сына, – странная смесь: вина, раздражения, тревоги и попытки быть “правильной матерью”.

– Леон, – начинает она, ещё не перестроившись на “Лиам”. – Нам нужно поговорить.

Коридор становится уже.

Звуки – громче.

– Ма, не сейчас, – выпаливает он. – Не при всех. – Поворачивается к компании. – Всё, отвалите. Семейный цирк приехал.

Маска бунта начинает греться.

Она любит такие сцены.

– Я уже говорила, что мне не нравится, как ты выглядишь в школе, – Анна сжимает ремень сумки. – Учителя снова ко мне подходили. Говорят, ты устраиваешь какие‑то… – она ищет слово, – …перформансы на уроках.

Это – про тот случай, когда он демонстративно вышел из класса, бросив: “Я не буду слушать этот бред”. Внутри он тогда ждал, что кто‑то скажет: “Эй, ты смелый, ты прав”. Но ему просто поставили двойку и вызвали мать.

– Они рассказывают только то, что им удобно, – бросает Лиам. – Спросили бы у меня, чего я хочу.

– Я спрашиваю, – Анна делает шаг ближе. – Что ты хочешь, Леон?

Она задавала этот вопрос десятки раз, но никогда не дослушивала ответы до конца. Её “что ты хочешь” всегда означало: “скажи то, что меня не напугает”.

Он улыбается. Улыбка – как нож.

– Я хочу свалить отсюда. От вас всех. Из этой школы, из этой панельки, из этого города. Играть свою музыку, тусить с нормальными людьми, а не слушать про “стабильность” и экзамены. Устраивает?

Анна чуть бледнеет.

– Это… – она переводит взгляд на подростков вокруг. – Ты сейчас позёрствуешь. Так говорят все в твоём возрасте.

В её голосе звучит издалека её собственная нереализованная юность, где она тоже когда‑то хотела “свалить”, но забеременела им и осталась.

– Конечно, – он кивает, широко, демонстративно. – Всё, что я говорю, – позёрство. Всё, что вы говорите, – “забота”. Я это уже слышал от твоего психолога.

Слово “твоего” он подчёркивает. Для него эта женщина была на её стороне, не на его.

Анна вздыхает.

– Лео, – повторяет она медленно. – Я не хочу с тобой ругаться. Я боюсь за тебя. – Она опускает голос, чтобы не слышали остальные. Но Театр поднимает громкость. – Я одна тебя поднимаю. Одна. У меня нет ресурсов на войны. Сейчас… – она задерживает дыхание. – Сейчас наш школьный психолог предлагает одну программу. Там… ну, как бы, группа для ребят, которые… – она опять ищет слова, – …которые тяжело переживают возраст. Нам советуют попробовать.

“Нам советуют”.

В этой фразе он слышит: “С тобой что‑то не так. Тебя пытаются исправить”.

– Ага, – хмыкает он. – Типа кружок “испорченных детей”? Супер. Ты меня в психушку сдаёшь, да?

– Это не психушка, – устало говорит она. – Это… ну, групповые занятия. Ты будешь говорить о своих чувствах. Тебя там выслушают.

Последняя фраза звучит фальшиво. Она сама не верит, что там его правда услышат. Но ей хочется верить, что можно кого‑то нанять, чтобы “разобраться” с этим странным сыном.

Внутри Лиама что‑то взрывается.