Sam Blackthorn – Последний апофеоз (страница 11)

– Говорить о своих чувствах?! – он повышает голос. – Я и так ору годами, но вы слышите только “оценки”, “школа”, “экзамены”! Вы хотите, чтобы я там ещё и плакал при каких‑то чужих тётках? Отлично! Давайте, отправьте меня в кружок дебилов!

Компания у лестницы замолкает. Кто‑то шепчет: “Жёстко”.

Школа любит такие сцены, но считает их “проблемой ребёнка”, не системы.

Философия взросления редко учитывает ту простую вещь: подросток может быть одновременно и агрессором, и заложником. Он орёт не потому, что “плохой”, а потому что ему невероятно страшно молчать. В тишине ему придётся признать:

“Я не знаю, что со мной происходит. Я не знаю, кто я. Я не знаю, что мне делать с этим миром”.

Маска бунта плотнее прилегает к его лицу.

Анна делает то, что делала всегда, когда становилось слишком громко.

– Ладно, замолчи, – резко обрывает она. – Мы поговорим дома. Не устраивай цирк. – В её глазах – стыд. Не за него, за себя: за то, что “не справилась как мать”, что её сын “на людях так себя ведёт”.

Лиам ловит этот стыд.

– Вот, – он улыбается ещё шире. – Ты за себя боишься, не за меня. Тебе стыдно перед учителями, да? Что у тебя не “нормальный пацан”, а вот это вот. – Он обводит рукой себя целиком.

Внутри у него в этот момент – неостановимая боль:

“Скажи, что это не так. Скажи, что любишь меня именно таким. Скажи хоть что‑то, кроме ‘замолчи’”.

Анна молчит.

Школьный звонок разрывает воздух.

Звук, который обычно означает “конец урока” или “начало перемены”, здесь звучит как сирена.

Коридор пустеет. Компания рассасывается.

Лиам остаётся один с матерью и своим криком.

– Я не поеду ни на какую группу, – бросает он. – Хочешь – тащи меня за волосы. Я всё равно там сидеть не буду.

– Посмотрим, – твёрдо отвечает она. В её голосе впервые за долгое время слышится железо. – Пока ты живёшь в моём доме, ты будешь делать то, что я скажу.

Это фраза из родительского учебника, который она впитала от своих родителей. В ней – отчаяние: “я не знаю, как иначе”.

– Ага, – усмехается он. – Значит, ты меня покупаешь за еду и крышу над головой. Ты даже не мама, ты типа… арендодатель.

Он чувствует, как внутри что‑то рвётся.

Слова уже несутся сами:

– Знаешь, почему я крашу волосы и делаю тоннели? Потому что это единственное, что я могу выбрать сам! Всё остальное вы уже за меня решили: “школа нормальная”, “экзамены сдавать”, “в институт поступишь”. А я… – он запинается. – А я в этом всём никто.

Последняя фраза звучит тише.

Театр сразу поднимает её громкость.

“Я в этом всём – никто”.

Маска бунта на секунду трескается изнутри.

Настоящая сущность его протеста на миг высовывается наружу: это не “мне все надоели”, а “я ужасно боюсь раствориться”.

Анна делает шаг к нему.

Её рука тянется к его плечу.

– Ты не никто, – шепчет она. Это не сценарная фраза, а настоящая. – Ты… мой сын.

Этого могло бы быть достаточно.

Иногда одно искреннее слово материнской любви сильнее целой терапии.

Но она добавляет:

– И я хочу, чтобы ты был нормальным.

Четыре слова.

Четыре ножа.

Нормальным.

То есть сейчас он – ненормальный. Поломанный. Сломанный. Не такой, каким “должен” быть.

Маска бунта захлопывается намертво.

– Ну всё, приехали, – он смеётся. Смех как кашель. – Нормальным. Всё, я пошёл. – Он отталкивает её руку. – Живите тут со своей нормальностью.

Он идёт по коридору гремя берцами.

Каждый шаг – удар по полу.

Театр подстраивается.

Стены коридора начинают сжиматься, надписи на них расползаются: “нормальный”, “успешный”, “как все”, “перспективный”. Они тянутся к нему, как липкие ленты.

Он идёт всё быстрее, почти бежит.

В конце коридора – дверь. Та самая, в Театр.

Маска шепчет:

“Видишь? Они не примут тебя. Никогда. Остаётся только одно – быть против. Быть вечным ‘нет’. Это и есть ты”.

Лиам хватает ручку двери.

Дёргает.

За дверью – не улица, не его дом.

А сцена.

Пол из чёрного дерева. Прожектора. Пустой зал, в котором сидят сотни неразличимых силуэтов. Где‑то слева, в кулисах, – Шут, присевший на ящик, наблюдает.

– Добро пожаловать на твой спектакль, – говорит он, выходя из тени. – Рабочее название: “Сколько нужно шума, чтобы не услышать себя”.

Лиам оглядывается.

– Круто, – выдыхает он. – Тут… типа все на меня смотрят?

Да.

Зал – темен, но каждый взгляд ощущается физически.

– Всегда хотел, чтобы тебя заметили, да? – мягко спрашивает Шут.

– Да я… – Лиам открывает рот, чтобы огрызнуться. Чтобы сказать “мне плевать”. Но слова застревают.

Маска слегка давит изнутри.

Где‑то в глубине его груди поднимается тихий, почти не слышный голосок:

“Я очень хочу, чтобы кто‑то увидел меня, когда я не ору”.