Салли Пейдж – Книга начал (страница 31)

Джо отрицательно качает головой:

– И словом не обмолвилась. А мне самой спрашивать не хочется. Сказала только, мол, ее епископу известно, что она жива и здорова, но, мне кажется, вряд ли он знает, что она сейчас в Лондоне.

– Вот, значит, как.

Малкольм откидывается на спинку стула и складывает перед собой пальцы домиком.

– Как думаете, стоит спросить у нее?

– О чем? – спрашивает Руфь, вернувшаяся к их столику с тремя дымящимися бокалами в руке. – Спросить у нее о чем? – повторяет вопрос викарий, ставя бокалы на столик.

Джо кажется, будто их с Малкольмом застукали на месте преступления, как детишек, ворующих конфеты с рождественской елки.

Она принимает решение взять быка – то есть Беглянку-викария – за рога.

– Руфь, мы не хотим, чтобы вы думали, будто мы обсуждаем что-то у вас за спиной.

Хотя так оно и есть.

– Просто мы с Малкольмом хотели у вас спросить, почему вы сбежали… – Спохватившись, что ее слова прозвучали слишком в лоб, Джо добавляет: – Надеюсь, вы не думаете, что мы просто из любопытства суем нос в чужие дела… и если не хотите нам ничего рассказывать… ну что ж… это ваше право… разумеется, мы поймем… просто мы…

Она уже жалеет о том, что не остановилась несколько раньше.

Тут на выручку ей приходит Малкольм:

– Мы с Джоанной подумали, может, вам нужна наша помощь?

– Вряд ли.

– Мм… – мычит Малкольм, уставившись на собственные пальцы.

– И нет. – Руфь с вызывающим видом откидывается на спинку стула.

Над столиком повисает молчание. «Что „нет“?» – хочется спросить Джо, но после того, как она только что несла какую-то бессвязную чушь, желание открывать рот у нее отбило напрочь.

И снова на амбразуру бросается Малкольм:

– Что «нет», моя дорогая?

Руфь смотрит на них по очереди, глаза ее сверкают. Сейчас она совсем не похожа на женщину, которая только что успокаивала Малкольма.

– Никуда я не сбегала, – говорит она.

– Вот оно что… значит, пресса все извратила, – облегченно выпаливает Джо. – Все было совсем не…

Но фразы она не заканчивает, в голове мелькает мысль, что дыма без огня не бывает. Не может же вся история быть сфабрикованной. Зачем же тогда Руфь намекала ей о «молчании города»? И зачем тогда ей нужен парик?

– Значит, это буря в стакане воды? – делает осторожное предположение Малкольм, дуя на глинтвейн в своем бокале.

– Я никуда не сбегала, – упрямо повторяет Руфь. – И точка.

– А как же газеты? – не выдерживает Джо. – Там же черным по белому было написано: «Отодвинутый от стола стул, недоеденная еда». И никто не знал, где вы находитесь.

Нет, она ни в коем случае не хочет расстраивать Руфь, Джо просто хочет знать. Вдобавок, своими глазами увидев, насколько полегчало Малкольму после его исповеди, женщина не может отделаться от простой мысли, что и Руфи полегчает, если она поведает им хоть коротенький фрагмент своей истории. Поэтому Джо и настаивает на своем:

– Что, это все неправда?

– Кое-что правда. Но я никуда не сбегала, – повторяет викарий, но потом, опустив глаза в свой бокал с глинтвейном, добавляет: – Просто ушла и не вернулась, вот и все.

Джо приходит в полное замешательство. Руфь ушла – непонятно куда и по какой причине, – а дальше что?

Малкольм же за это время совершает своего рода интеллектуальный скачок:

– И теперь вернуться обратно, найти в себе силы сделать это гораздо сложнее, не так ли?

Джо вдруг вспоминает про своего дядю Уилбура. Возможно, он тоже никуда не сбегал. Просто покинул родной дом, чтобы отправиться служить в армию. Но потом? Может быть, просто не видел возможности найти дорогу обратно, вернуться в свою крестьянскую семью, которая в нем разочаровалась?

Руфь смущенно поднимает голову, и на губах ее проступает неуверенная улыбка.

– Пожалуй, парик – это был уже перебор.

– Руфь… отвечать на этот вопрос не обязательно, но… вы все еще… ну, не знаю… все еще скрываетесь? – спрашивает Джо.

– Журналисты чересчур назойливы. Звонят кому ни попадя, рыщут в поисках любой информации обо мне. – По лицу викария видно, что она расстроена. – А мне нужно лишь место и время, чтобы подумать.

Малкольм с понимающим видом кивает.

– «Я постиг молчание звезд и моря, и молчание города в тихий час…» – цитирует Джо, вспомнив строки, которые Руфь когда-то написала одной из ее перьевых ручек.

Лист с этими словами сейчас пришпилен к доске для заметок, рядом с рисунком викинга в непомерно больших очках.

Эти необычные слова по-прежнему трогают душу Джо. Когда она их читает, перед глазами встает погруженное в тишину Хайгейтское кладбище.

Возможно, они все трое чем-то сами похожи на встретившихся в ночь перед Рождеством призраков, ощущают себя так же. Они подружились недавно и теперь пытаются нащупать друг к другу дорожку, чтобы узнать получше – через беседу и через молчание. И Джо чувствует, что от нее с Малкольмом сейчас Руфи нужно только одно – молчание.

Дорогая Люси,

сегодняшний день я провела на кладбище (а также в пабе) вместе с Беглянкой-викарием и бывшим налоговым аналитиком по имени Малкольм. Я понимаю, этих слов недостаточно, чтобы понять этих людей, поэтому я бы очень хотела когда-нибудь познакомить тебя с ними. У Малкольма, кстати, чудесный почерк… о, чуть не забыла, полицейский тоже научился красиво писать. Ну, может быть, не так красиво, как Малкольм, но он написал кое-что для моей «стены слов» (хотелось бы и ее тебе тоже как-нибудь показать), и получилось очень элегантно. Это были шуточные стихи об одном полицейском, крайне неприличные, зато написанные прекрасным почерком!

На прошлой неделе моим любимчиком стал покупатель по имени Барнаби Посултуэйт. Он собрал коллекцию, в которой уже более сорока перьевых ручек, и сообщил мне, что все новые покупки тщательно прячет от своей жены, точно так же, как и она прячет от него свои новые туфли. Он дал мне несколько дельных советов относительно чернил, и теперь у меня есть полка, уставленная разнообразными по форме стеклянными пузырьками с чернилами всех цветов. Ярко-красные, лимонного цвета, зеленого, багряного, коричневого и бирюзового, конечно, который напоминает мне море в Хорватии, в котором мы с тобой когда-то купались, помнишь?

Барнаби говорит, что он всегда пишет фиолетовыми чернилами, потому что этот цвет кажется ему царственно-величавым, и что в другой жизни он хотел бы родиться в семье «королевской крови», а не сыном простого сварщика из Хаддерсфилда.

Крепко тебя обнимаю и люблю,

Джо запечатывает письмо и засовывает ноги под грелку. Она лежит в постели, всем своим существом наслаждаясь теплом. Интересно, думает Джо, как Люси отнесется к ее намекам о том, чтобы наконец повидаться? Она сама не знает, почему не приглашает ее к себе (или не съездит домой погостить, а заодно и встретиться), но Джо не покидает чувство, что ее отношения с самой близкой подругой постепенно становятся все более теплыми. («Всему свое место, и все на своем месте».)

Получить в ответ от Люси письмо Джо никак не ожидает – писать та никогда не любила, – но в своих сообщениях Люси частенько вспоминает людей, приходящих к Джо в магазин, и их истории. В последнем своем послании она пару слов уделила и своему брату Финну. Впрочем, ничего такого, что позволило бы предположить, будто Финн ей проболтался. Написала о том, что у Финна все в порядке, что он по уши в кого-то влюбился и что короткий визит в Лондон, где он встретился с Джо, ему очень понравился. Джо подумала, что для Финна (как и для всех мужчин вообще) весьма характерно и словечком не обмолвиться о своей новой женщине. Возможно, он просто немного смущался из-за их мимолетного романа?

Мысли ее снова возвращаются к Малкольму. Она очень надеется на то, что они с Руфью смогли ему хоть чем-то помочь. Хорошо бы еще вместе с Малкольмом как-то помочь Руфи.

Итак, преподобная Руфь никуда не сбегала. Верит ли этому сама Джо? Если честно, то нет. Но может быть, возвращение к своей пастве для Руфи значит гораздо больше, чем ее исчезновение в стиле «Марии Целесты». И с чем же она никак не могла смириться? С кровью, калом и рвотой? Нет, конечно. Эти вещи Руфь, похоже, воспринимает как должное. Даже к трагическим случаям, с которыми она сталкивалась, викарий относилась нормально, как к естественной составляющей своей жизни.

Может, причина в ком-то из ее прихожан? Речь не обо всех, конечно, ведь Руфь не раз давала им с Малкольмом ясно понять, что многие оказывали ей помощь; и разве не она говорила, что получала огромное удовольствие, посещая своих прихожан? Так и заявила, что ходить в гости любила больше всего. Так что нет, не все, только подобные этому мистеру Палкинсону.

Может, дело в том, что она была викарием, поэтому люди к ней относились иначе? Доставали ее разговорами о религии? Но разве люди не считают, что работа викария как раз и заключается в том, чтобы быть со всеми без исключения доброжелательным и со смирением относиться ко всему, что тебя окружает? С подобной позицией Джо может не соглашаться, но, с другой стороны, ведь и сама она надеялась на то, что Руфь не останется равнодушной к ее проблемам. Да, она не набросилась на Руфь с вопросами, но все равно, когда разговаривает с ней, чувствует себя не совсем уверенно. Вспоминая разговор в пабе, Джо сонно вздыхает. Что ж, может быть, не сейчас. В голову Джо приходит мысль, что неплохо было бы разузнать, откуда викарий сбежала, встретиться с ее прихожанами, поговорить с людьми, которые ее знают, а главное, познакомиться с ее куратом Анжелой.