Салли Пейдж – Книга начал (страница 30)

Малкольм снова умолкает, и у Джо в голове мелькает мысль, не надо ли что-то сказать, но уже через пару секунд он продолжает:

– Да, она была исключительной женщиной, и, по правде говоря, меня не покидало чувство, что я с ней никогда не сравняюсь. Боже мой, я частенько думаю о том, что она совершила в своей жизни. А что совершил я?

Малкольм протягивает к ним раскрытые пустые ладони.

Джо уже собирается что-то сказать, попытаться ободрить и успокоить его, как вдруг он всем телом поворачивается к Руфи.

– Преподобная Руфь, однажды вы сказали, что боль утраты со временем не становится легче. Дорогая моя, вы совершенно правы, – энергично кивает он головой. – Прошло, наверное, уже два года с тех пор, как я осознал, в общем, что жизнь без матери кажется мне бессмысленной. И я понимаю, я все понимаю, я должен был справиться с этой утратой, это естественный порядок вещей, она была уже очень стара, но, боже мой, как мне ее не хватает.

Джо видит, что морщины на его печальном лице делаются еще глубже, как и тогда, при взгляде на фотографии своей матери.

– Повторяю, я сам себе кажусь страшным глупцом, признаваясь вам в этом…

Руфь тянется к нему и гладит руку.

– В любви к человеческому существу и в чувстве тоски по нему нет ничего постыдного, – тихо говорит она.

Малкольм глубоко вздыхает и продолжает:

– Я сказал тогда самому себе, что должен преодолеть потрясение, вызванное ее утратой, но острое чувство отчаянного одиночества не покидало меня. Это чувство было гораздо сильнее, чем когда погибли мой отец и брат. Кроме того, меня мучило чувство вины, потому что они умерли совсем молодыми, а она дожила до глубокой старости. Но я ужасно скучал по ней. Я пытался с головой окунуться в свои изыскания, касающиеся Хайгейтского кладбища, но…

Он снова протягивает руки с пустыми ладонями.

– А как же призраки? – спрашивает Руфь, и Джо вдруг вспоминает, с чего начался этот разговор, – с вопроса Малкольма, верят ли они в духов.

– А-а, призраки… точнее, один из них. – Тон Малкольма внезапно становится серьезным. – Я ни в коем случае не утверждаю, что действительно видел призрака, но никак не могу отделаться от ощущения, что со мной произошел один случай, когда я отчетливо почувствовал, что моя мать… будто протянула мне руку с того света. Не сомневаюсь, что теперь вы точно сочтете, что перед вами сидит выживший из ума старый маразматик.

Кто-кто, а уж Джо так отнюдь не думает.

– Как это произошло? – интересуется она.

– Я был на кладбище. Прошлой зимой, когда холодный день подходил к концу и на землю опускался еще более холодный вечер.

Малкольм окидывает взглядом уже потемневшие окна паба, за которыми виднеется только свет уличных фонарей, похожих теперь на подвешенные в оконных рамах елочные шары.

– Я сидел в самой тихой части кладбища, где частенько любил бывать, когда хотелось поразмышлять над собственной жизнью. Но в тот вечер в сердце мое закралось отчаянное чувство полной безысходности. Я спрятался позади большого надгробного памятника, чтобы никто не смог меня видеть, сел прямо на холодную землю… спрятался там от всей вселенной. – Малкольм едва заметно покачивает головой и пытается улыбнуться. – Большую часть своей жизни я только и делал, что прятался от вселенной. Человек в сером.

В голове Джо мелькает образ тапок в фиолетово-оранжевую полоску с вышитыми золотом птичками.

– Я не видел никакого смысла тянуть эту лямку дальше. Мне хотелось умереть. Не то чтобы я принял важнейшее решение в своей жизни… в сущности, мне было почти все равно – я просто подумал, если посижу здесь подольше, замерзну и умру.

Руфь берет Малкольма за руку:

– Я очень хорошо понимаю это состояние, Малкольм. Люди часто думают, что решение покончить с собой – решение грандиозное… это, конечно, правда, но лишь до определенной степени. Когда человек впадает в глубочайшее отчаяние, все, в том числе и это решение, может показаться незначительным, как решение, скажем, сходить в магазин.

– Да-да, – с горячностью откликается Малкольм.

Джо становится ясно, что эта маленькая, похожая на птичку женщина в своей жизни действительно многое повидала. А также что для ее новой подруги привычно называть вещи своими именами: да, это была попытка покончить с собой.

– И что было дальше? – спрашивает Джо и берет Малкольма за другую руку.

– Итак, я сидел на земле. Даже пальто снял, чтобы ускорить ход вещей. Слышал, как ударил церковный колокол, пробил час ночи. Потом помню, как пробило четыре. Возможно, на какое-то время я забылся сном. К тому времени я уже совсем не чувствовал холода, все тело онемело, и голова кружилась. Я отчетливо помню, что стояла полная тишина. У меня было чувство, будто я совершенно изолирован от города за стенами кладбища и, вероятно, был уже одной ногой в могиле. Я подумал, что осталось совсем немного, и если я сейчас снова засну, то больше уже не проснусь.

Джо потрясенно охает, и Малкольм сжимает ее руку.

– И в эту минуту вдруг по самому краю надгробия совсем близко от меня прошла лисица. Она прервала свой путь и просто стояла там и смотрела на меня.

«Ага, лисицы», – думает Джо; она вспомнила, что, рассказывая историю про животных, которые в канун Рождества обретают дар человеческой речи, Малкольм упомянул лисиц.

– Не представляю, как долго мы смотрели друг на друга. В темноте ее было плохо видно, но я помню рыжее пятно и… о, как ярко горели ее глаза! И тут вдруг я вспомнил историю, которую мне рассказывала мать…

Джо видит, как в темноте блестят от слез его глаза.

– До Рождества оставалось несколько дней – я не помню точно, какое это было число, – но я подумал, если это канун Рождества, то лисица, может быть, заговорит со мной. Я понимаю, это звучит глупо, но в тот момент я знал, что скажет мне эта лисица.

Желая его подбодрить, обе женщины дружно кивают. По длинному носу мужчины катится слеза.

– Она скажет: «Малкольм, главное, иди вперед, не останавливайся, и все у тебя наладится. Но ты можешь себе помочь, если найдешь для себя какое-нибудь по-настоящему интересное хобби». – Малкольм издает какой-то звук: то ли всхлипывает, то ли усмехается. – Мама всегда старалась привить мне интерес к жизни.

Джо хочет что-то сказать, но Малкольм перебивает ее:

– А самое главное, я остро чувствовал, что эта лисица пришла ко мне, чтобы поддержать меня, сказать то, что всегда говорила мне мать. Что я – Малкольм Басвелл, и одного этого должно быть достаточно.

Джо чувствует, что у нее самой на глаза наворачиваются слезы.

– Потом лисица махнула хвостом и убежала, а я вдруг понял, что надо делать с собранными мной материалами; вот так и родилась мысль написать книгу, в основе которой лежат встречи с призраками в ночь перед Рождеством.

– Я ни минуты не сомневаюсь в том, что к вам приходила сама Ева. Она хотела хоть немного с вами поговорить и тем самым подбодрить вас. – Руфь отпускает руку Малкольма и поднимает свой бокал с глинтвейном.

– Вы действительно так считаете? – спрашивает Малкольм, в голосе которого слышится и недоверие, и надежда.

Джо тоже берет в руку свой бокал.

– Ну конечно, – серьезно говорит она.

И Джо искренне так считает. Ее охватывает радость оттого, что рядом с ней сейчас нет Джеймса. Он обязательно придрался бы к чему-нибудь, стал бы высмеивать эти глупости. Но для Джо во всем, что сейчас происходит, имеется глубокий (хотя с точки зрения логики необъяснимый) смысл.

Малкольм улыбается им обеим, и по щеке его бежит еще одна слеза.

– Платок! – Руфь роется в сумочке в поисках бумажных платочков.

– У меня раньше не было ни одного близкого человека, с которым можно было бы поделиться… рассказать об этом, – добавляет Малкольм, с благодарностью принимая у нее бумажный платок, – и, если честно, работа над книгой так мало продвинулась, что мне порой хотелось…

– Вернуться на кладбище на постоянной основе? – подсказывает ему Руфь, и Малкольм смеется.

«Как приятно слышать его смех», – думает Джо.

– Но с тех пор, как я чуть не попал под автобус и встретил двух дорогих мне людей…

Вот опять оно. «Дорогих».

Малкольм откладывает салфетку и снова берет Руфь и Джо за руки:

– Я стал совсем иначе смотреть на мир. Благодаря вам у меня в груди появилось чувство, что в своей жизни я должен все переменить. Я должен стать смелее. Не знаю, как вас благодарить, и надеюсь, с моей стороны не слишком самонадеянно будет назвать вас… своими друзьями.

Джо тянется к Руфи и берет и ее за руку, все трое теперь образуют вокруг маленького столика в пабе замкнутую цепь. «Дружба» – самое подходящее для этого слово. Джо понимает, что в прошлом она дружбу сильно недооценивала, и про себя обещает своим новым и дорогим друзьям впредь никогда больше так не делать.

Глава 24

Молчание города в тихий час

– Ну что, кто хочет еще глинтвейна?

Руфь встает и собирает бокалы.

– Позвольте, я вам помогу, – привстает со своего места Малкольм.

– Нет, не оставляйте Джо одну, я быстро, одна нога здесь, другая там.

Оставшись за столиком с Малкольмом, Джо по лицу его видит, что он уже успокоился, хотя и очень устал. Он начинает что-то говорить, но тут же обрывает сам себя.

– Да, Малкольм? – подбадривает она его.

Он оглядывается через плечо и наклоняется к ней:

– Все еще не знаю, стоит ли говорить об этом, но не могу сдержать свое любопытство. Я очень за нее беспокоюсь. Говорила ли вам преподобная Руфь о причине того, за что ее стали называть Беглянкой-викарием?