Salem – Фара (страница 13)

Тишина после выстрелов была оглушительной. Три новых трупа. Лев сидел, прислонившись к колесу «Паджеро», зажимая окровавленный висок. Лицо мертвенно-бледное, глаза широко раскрыты, смотрели на… Салема и Рею.

Лев (внутренний монолог, сквозь шум в ушах): " Она спасла мне жизнь. Нам… Доверие к Салему как к другу не возникло. Но стена страха и недоверия, как к "чужаку", рухнула. Ее место заняла сложная смесь: Шок от убийства. Прагматичное признание факта: Связь спасла. Признание: Салем рисковал, спасая обоих. Всепоглощающая усталость. Все чувства тонули в необходимости действовать: собрать топливо, обработать раны, убраться с этого проклятого места.

Салем, превозмогая боль в ребрах, поднялся. Он видел взгляд Льва – не благодарность, а шок, опустошение и… начало тяжелого, неохотного признания реальности. Стена дала трещину. Он подошел, протянул руку. Голос хриплый от крика и боли. – Как голова? Держишься?

Лев взглянул на руку, потом медленно поднял глаза на Салема. Не было отторжения, не было страха. Была усталость до мозга костей. Он молча взял протянутую руку, позволил помочь себе встать. Шаги были неуверенными. Он не благодарил. Просто принял помощь. Это был первый, крошечный мостик.

Когда они закончили слив дизеля было уже за полночь. Загрузили тяжелые канистры в «Паджеро». Салем помог Льву устроиться на пассажирском сиденье. Лев не отстранился. Он сидел, уставившись в окно, взгляд расфокусирован, иногда останавливаясь на Рее, настороженно озиравшейся сзади. Они уезжали, оставив позади трупы, страх и иллюзии. В салоне пахло дизелем, порохом и свежей кровью. Не было враждебной тишины утра. Было тяжелое, шоковое молчание людей, переживших ад. Доверие не вернулось. Но Лев начал принимать Салема не как друга, а как пугающе эффективного, странного, но необходимого союзника. В их мире это было уже немало. Это был шаг от трещины – к хрупкому мосту.

ГЛАВА 6. Основание

Вечер опустился на «Фару» тяжело, как пропитанная дождем шкура. Но внутри кафе было светло, тепло и – что важнее всего – надежно. Генератор урчал ровнее и увереннее с полными баками. Запас дизеля из бочкек, привезенных с «Тихой Гавани» и бережно выставленных в подвале, обещал месяцы света и относительного комфорта. Эта мысль витала в воздухе, плотная, как запах жареного мяса и… чего-то крепкого, что Лев сейчас наливал в две потертые жестяные кружки.

Салем сидел за столом у окна, раздвинув ставни на щелочку. Ребра ныли тупой, знакомой болью, виски гудели от усталости и адреналинового похмелья после перестрелки. Лев, с перевязанным виском, подошел, поставил перед ним кружку с глухим стуком. Жидкость внутри была прозрачной, как слеза, и пахла лесом после грозы и чем-то металлическим – самогон двойной перегонки, «лекарство» из глубинки, которое Лев припас для особых случаев. Или особо тяжелых дней.

"На," хрипло произнес Лев, тяжело опускаясь на стул напротив. Звук был грубым, но в нем не было утренней ледяной стены. Была усталость. Глубокая, вселенская. И что-то еще. Признание необходимости. "Зацепились. Пока."

Салем кивнул, не глядя на друга. Взял кружку, ощутив холод металла. Глоток обжег горло, разливаясь по телу волной жара, за которой потянулось долгожданное, пусть и обманчивое, расслабление. Он крякнул, поставил кружку. "Пока," эхом отозвался он, его взгляд скользнул к двери. Она была приоткрыта. Во мрак двора, где уже сгущались непроглядные сумерки, бесшумно метнулась серая тень. Рея. Он почувствовал ее движение – не звук, а скорее сдвиг воздуха, изменение фона в той части сознания, что теперь была неразрывно связана с собакой. Уверенный, быстрый ритм патруля. Осмотр периметра. Она видела в этой тьме то, что им было недоступно. Улавливала запахи за километр. Слышала шелест листа за ветром. Страх отпустить ее сменился холодной уверенностью: она была их лучшим часовым. Лучше любого прибора, лучше их собственных настороженных чувств. Он больше не боялся за нее здесь. Он боялся за то, что могло прийти к ним, пока ее не было рядом. Но сейчас – она была на посту.

"Отпустил?" Лев проследил за его взглядом, отхлебнул из своей кружки с громким «гхык». Голос был ровным, без прежней колючей подозрительности, но и без тепла. Констатация факта.

"Да," коротко ответил Салем, снова поднося кружку к губам. Второй глоток был мягче, жар сменился глубоким теплом, разливающимся изнутри. "Видит лучше. Слышит лучше. Чует опасность раньше. Надежнее нас с тобой вместе взятых в этом… деле." Он поставил кружку, осторожно потрогал бок.

Лев хмыкнул, звук был похож на скрип не смазанной двери. Он потрогал повязку на виске, поморщился от боли. "Не поспоришь. Особенно после…" Он не стал договаривать. После «Тихой Гавани». После зоны «Пустых картинок». После мародеров. После той немыслимой связи, что позволила Рее найти их, перегрызть веревки и принести винтовку под пулями. После того, как он, Лев, увидел это своими глазами и вынужден был принять. Принять как инструмент выживания. "…после всего." Он закончил обезличенно и отпил еще, долгим глотком.

Тишина повисла между ними, но теперь она была другой. Не враждебной, не ледяной. Тяжелой, как влажный полог, но дышащей. Наполненной усталостью, болью в телах, горечью на душе и… крепким самогоном. А еще… Воспоминаниями. Они витали в воздухе, толкаемые алкоголем и необходимостью найти хоть какую-то точку опоры в этом рухнувшем мире. Точку опоры друг в друге, несмотря на трещины.

Лев поставил кружку с глухим стуком, почти пустую. "Помнишь…" начал он вдруг, глядя не на Салема, а куда-то поверх его плеча, в прошлое. Голос его потерял привычную грубость, стал чуть глуше. "Помнишь, как мы встретились-то? Не здесь же."

Салем медленно повернул к нему голову. В глазах Льва не было привычного едкого огонька. Была какая-то усталая задумчивость. И боль. Не только физическая. "На «Северном Тракте»," тихо сказал Салем. Трасса. Та самая, что теперь, возможно, перекрыта завалами или зонами. "Зима. Метель. Моя «Нива» угодила в кювет. Снега по пояс." Он закрыл глаза на мгновение, словно снова ощущая тот пронизывающий холод. "Думал, замерзну, как щенок. А ты…" Уголки его губ дрогнули, пытаясь сложиться во что-то, отдаленно напоминающее улыбку. "…ты на своем допотопном «Урале», как призрак из снега, вынырнул. Борода обледенела, глаза, как у бешеного медведя. Кричишь в окно: «Чего, городской, в сугробе гнездо свил? Вылазь, давай трос цеплять!»"

Лев фыркнул, в его глазах мелькнула искорка – слабый отблеск былого. Он снял фуражку, провел рукой по коротко стриженой голове. "А ты, бледный как смерть, весь в снегу, вылез, и первое, что ляпнул: «У вас есть горячий чай? А то я, кажется, отморозил принципы оказания первой помощи»." Он покачал головой, с неожиданной неловкостью взялся за кружку. "Хамло, блин. Чуть не скис, а туда же, остроты строчить."

"Зато чай был," парировал Салем, делая еще глоток. Жидкий огонь согревал изнутри, разгоняя холод воспоминаний о той метели. "Крепкий. С сахаром. И с бензиновым привкусом из термоса. Но лучший в моей жизни."

"Еще бы," Лев хмыкнул, но уже беззлобно. Он налил себе еще, плеснув через край. Капли самогона упали на стол, он их не вытер. "Мне тогда жалко тебя стало. Такой… тощий. Интеллигентный. Как будто ветром сдуть. А сам в такие дебри, куда нормальные мужики на тракторах боятся. Думал, геолог заблудившийся или биолог-чудак." Он помолчал, разглядывая свою кружку, крутя ее в руках. "А ты… инженер. Из города. С мозгами. И с винтовкой классной. И с характером…" Он не договорил, но Салем понял. С характером, который не сломили ни метель, ни кювет, ни перспектива замерзнуть. Характером, который Лев, сам человек суровый и нелюдимый, невольно уважал.

"А ты," Салем повернулся к нему, осторожно опираясь локтем о стол, щадя ребра, "сразу как свой. Не лез с расспросами. Вытащил. Обогрел. Напоил тем ужасным чаем. И… предложил работу. Помочь с проводкой в этом самом кафе. «Фара» тогда еще щелей не конопатила, а провода висели, как лапша."

"Ага," Лев усмехнулся, коротко. "Думал, ты за три дня сбежишь. От холода, от грязи, от моей кухни." Он ткнул пальцем в сторону импровизированной кухонной зоны. "А ты… вкалывал. Не хуже местных. И мозги включал. Схему сам нарисовал, материалы рассчитал…" Он махнул рукой, отмахиваясь от деталей. "И не сбежал. Задержался. На пару дней. Потом еще. Потом… стал заезжать. С винтовкой. С собакой. Рассказывать про свои походы. Покупать пиво. Помогать с дровами…" Он замолчал, глядя куда-то внутрь себя, на дно пустой кружки. "Друзьями стали. Не сговариваясь. Так, само."

«Так, само». Эти слова повисли в воздухе. Просто. Без пафоса. Констатация факта, который когда-то казался таким же незыблемым, как стены «Фары». До взрыва. До зон. До «Нечто». До этой чертовой связи с собакой и леденящих снов.

Салем молча поднял кружку. Лев, не глядя, поднял свою. Они не чокнулись. Просто одновременно отпили. Долгими глотками. Горячая волна накатила с новой силой, смывая часть напряжения, часть боли. Не все. Но часть.

За окном, в кромешной тьме, мелькнул слабый отблеск – отражение в ее глазах. Быстрый, уверенный шаг по периметру. Охраняет. Чувствует их состояние – усталость, тяжесть разговора, но и… слабое тепло, пробивающееся сквозь лед. Она знала. Они были ее стаей. И она их берегла.