Салават Ибраев – Будда 2.0 (страница 9)
Илья нахмурился, будто прислушивался.
— Будет много одинаковых лиц.
— Это уже было.
— Нет. Не лиц. Шаблонов лица. Массовой привычки одинаково выражать презрение.
Анна открыла рот, собираясь вмешаться, но Сергей уже снова достал блокнот.
И записал:
«Одинаковые лица / шаблоны презрения / запуск через смешное → обида → якобы народное».
На этой строчке он вдруг замер.
Потому что впервые за всё утро почувствовал не раздражение и не служебный интерес, а нечто хуже — вовлечённость.
Вовлечённость всегда опаснее скепсиса. Скепсис ещё оставляет человека снаружи. А вовлечённость — это уже внутренний доступ, пусть и временный.
Анна заметила его паузу.
— Вы же понимаете, что это всё может быть просто набором красивых фраз? — спросила она тихо.
— Понимаю, — ответил Сергей.
— И?
— И иногда набор красивых фраз почему-то слишком хорошо ложится на то, что мы уже видим.
— “Мы”? — переспросила Анна.
Сергей понял, что сказал лишнее.
Илья чуть улыбнулся.
— Вот видите, доктор, — сказал он. — Он уже говорит во множественном числе. Значит, пришёл не один.
Анна медленно выдохнула.
— Мне очень не нравится этот разговор.
— Мне тоже, — честно сказал Сергей. — Но я, похоже, ещё зайду.
— Конечно зайдёте, — ответил Илья. — Вы же уже начали слышать.
Сергей убрал блокнот.
— Не обольщайтесь.
— Это вы не обольщайтесь, — мягко сказал Илья. — Вас давно ведут не факты. Вас ведёт тревога, которой очень хочется придать форму.
Несколько секунд они смотрели друг на друга молча.
Потом Сергей кивнул Анне — скорее формально, чем вежливо — и направился к выходу из отделения.
Он шёл быстро, почти сердито, как человек, который хочет сохранить внутреннюю дистанцию до того, как чужой абсурд успеет осесть в нём и начать работать. На посту он машинально расписался в журнале посещений не своей фамилией, а служебной привычкой выводить инициалы так, будто за ним уже кто-то проверяет.
На улице было сыро. Воздух пах талым снегом, бензином и той мартовской неопределённостью, в которой страна обычно проводит значительную часть своей истории.
Сергей сел в машину, положил блокнот на пассажирское сиденье и несколько секунд просто смотрел перед собой.
Потом открыл запись и перечитал:
«Враг использует мемы для искажения кармы».
Ниже:
«Много одинаковых лиц. Шаблон презрения. Запуск через смешное.»
Он усмехнулся.
Очень коротко. Без радости.
Потом достал телефон, открыл служебный чат и набрал:
«Есть контакт с объектом. На первый взгляд — выраженная психическая дезорганизация с устойчивыми тематическими конструкциями. При этом ряд формулировок пересекается с текущими наблюдениями по информационному фону. Нужна дополнительная встреча.»
Он уже собирался отправить, но остановился.
Слово «объект» вдруг показалось ему неточным.
Слишком простым для человека, который за двадцать минут успел назвать его уставшим, ведомственным и внутренне шумным — причём без единой справки и анкеты.
Сергей стёр сообщение целиком.
Посидел.
И написал заново:
«Есть источник. Странный, но, возможно, не бесполезный. Нужна повторная проверка.»
На этот раз он нажал «отправить».
В глубине экрана мигнуло подтверждение доставки.
Сергей убрал телефон и завёл двигатель.
Он не заметил, что на подоконнике второго этажа, за решёткой палаты №7, снова сидит голубь.
А Илья заметил.
И, глядя на птицу, тихо сказал:
— Ну вот. Началось.
Глава 4. Врач и агент: столкновение взглядов
Анна Сергеевна не любила людей из ведомств.
Не потому, что среди них не встречалось нормальных, умных или даже порядочных. Встречалось всё, как и везде. Но почти у каждого человека, приходившего “по линии интереса”, была одна неприятная профессиональная особенность: он смотрел не на человека, а на его возможное применение. Для психиатра это было почти физиологически оскорбительно.
В медицине тоже, конечно, хватало унизительных упрощений. Любой диагноз — уже форма насилия над хаосом. Ты берёшь живую, противоречивую, часто сломанную судьбу и сжимаешь её до набора симптомов, чтобы хотя бы начать работать. Это необходимо. Но это всегда немного жестоко. Хороший врач об этом помнит. Плохой — наслаждается удобством схемы.
Люди из ведомств, в отличие от врачей, редко испытывали вину за свои схемы.
Поэтому, когда после ухода Сергея Анна вернулась в кабинет и закрыла дверь, ей понадобилось несколько секунд, чтобы просто постоять молча, упираясь ладонями в край стола, и вернуть себе внутренний ритм. На подоконнике жухлый фикус выглядел как единственный живой свидетель того, что здравый смысл здесь ещё не капитулировал окончательно.
Она села, открыла историю болезни Ильи и перечитала записи последних дней.
Мужчина, 29 лет.
Поступил по инициативе родственников после длительного периода социальной дезадаптации, бессонницы, эпизодов деперсонализации, высказываний религиозно-мистического и конспирологического характера. Контакт формально доступен. Критика к состоянию снижена. Агрессии не проявляет. Аффективно ровен. Мышление образное, местами резонёрское, с тенденцией к сверхценным интерпретациям.
Всё правильно.
И всё не то.
Анна откинулась на спинку стула. Она уже слишком давно работала, чтобы верить в удобную границу между нормой и патологией. Настоящая клиническая жизнь никогда не соответствовала учебникам. Одни люди распадались на глазах, но формально “держали социальное функционирование”. Другие несли такую чушь, что стенографист сдался бы через три минуты, — и при этом оставались тонкими, глубокими, иногда мучительно честными. Диагноз описывал структуру нарушения. Но почти никогда не описывал человека до конца.