Салават Ибраев – Будда 2.0 (страница 10)

С Ильёй её настораживало именно это “до конца”.

Он не выглядел человеком, которого разорвало изнутри. В нём не было обычной суеты психоза, не было бега мысли, не было той липкой неустойчивости, когда человек цепляется за любую внешнюю реакцию, потому что сам уже себе не опора. Напротив, Илья был странно собран. Так собран, что временами это выглядело почти вызывающе.

Как будто он не утратил реальность, а просто пересобрал её на каком-то собственном, несертифицированном основании.

В дверь постучали.

— Да, — сказала Анна, не поднимая глаз.

Вошла Зинаида Петровна с пустой кружкой и выражением лица человека, который всю жизнь несёт на себе фундамент гуманизма, но не подписывался на это в молодости.

— Ну что? — спросила она. — Из органов?

Анна поморщилась.

— Не люблю это слово.

— А я люблю? — Зинаида поставила кружку на стол. — Но оно короткое. И точное. Особенно когда приходят не лечить, а выяснять.

Анна вздохнула.

— Пока непонятно, что он выясняет.

— Всё им понятно. Сначала “родственник”, потом блокнотик, потом взгляд такой, будто сейчас страну спасёт от овсянки.

Анна невольно усмехнулась.

— Вы слишком хорошо читаете людей.

— Я не читаю. Я стираю после них простыни двадцать три года. Это быстрее.

Зинаида Петровна села на стул у двери, не спрашивая разрешения. Это была привилегия старших санитарок: они не входили в кабинет, а материализовывались в нём по праву профессиональной усталости.

— Этот ваш Илья, — сказала она, — странный.

— Спасибо, я в курсе.

— Нет, я не в смысле диагноза. По диагнозу тут половина странные, а остальные просто ещё не согласились. Я про другое. От него тревоги меньше, чем от обычных. Вот что неприятно.

Анна подняла на неё взгляд.

— Почему неприятно?

— Потому что когда человек несёт бред и при этом рядом с ним почему-то спокойнее, я начинаю плохо думать о внешнем мире.

На секунду в кабинете стало тихо.

Анна посмотрела на Зинаиду Петровну чуть внимательнее. Такие фразы она любила и не любила одновременно. Любила — за точность. Не любила — потому что они попадали туда, куда ей самой не хотелось смотреть.

— Идите работать, философ, — сказала она.

— Уже иду, — ответила Зинаида, поднимаясь. — Только вы этого “родственника” далеко от Ильи не отпускайте. Такие обычно если вцепятся, то потом у нас же и хлопот больше.

Когда дверь закрылась, Анна ещё некоторое время сидела неподвижно. Потом встала, подошла к окну и увидела, как Сергей садится в тёмную машину у ворот.

Он сидел за рулём, не трогаясь с места, смотрел в телефон и что-то печатал. Лицо его с этого расстояния было плохо видно, но поза была вполне узнаваемой: человек, который ещё не решил, имеет ли право считать происходящее ерундой.

Анна знала этот тип сомнения. С него часто начинаются плохие сюжеты.

Сергей уехал недалеко.

За воротами больницы, через дорогу, была небольшая кофейня с претензией на уют, которую почему-то открыли рядом с психиатрическим стационаром, словно город в очередной раз решил, что если дать людям кофе навынос, они легче перенесут сам факт собственного существования.

Сергей взял американо без сахара, сел у окна и открыл служебную переписку.

Ответ пришёл быстро. Как и всегда, когда сообщение попадало в ту невидимую часть системы, где скука борется с тревогой за право определять рабочий день.

«Уточни характер пересечений.»

Сергей смотрел на экран несколько секунд.

Он мог написать честно:

«Пациент психиатрического отделения воспроизводит общие схемы манипулятивного инфополя в мистико-конспирологической лексике. Вероятно, обычный случай резонёрства с элементами культурной навязчивости.»

Это было бы профессионально, разумно и безопасно.

Но он почему-то написал иначе:

«Даёт формулировки, совпадающие не по содержанию, а по структуре. Не фактологически, а по механике. Нужна серия контактов.»

Через минуту пришёл новый ответ:

«Согласовано. Без формализации до подтверждения. Держи в поле.»

Сергей убрал телефон.

Ему не понравилось, что разрешение пришло так быстро. Быстрые согласования в системе бывают только в двух случаях: либо всем лень вникать, либо кто-то уже вник и теперь ждёт, чем это кончится.

Он отпил кофе и снова подумал об Илье.

«Враг использует мемы для искажения кармы.»

Если вынуть из этой фразы эзотерический мусор, оставалась простая, почти банальная мысль: массовая культура давно стала инструментом эмоциональной перенастройки. Ничего нового. Аналитики говорят об этом сухо, университетские люди — громоздко, журналисты — истерично. Но ни один из них не сказал бы это именно так. С такой нелепой точностью, которая делает фразу одновременно смешной и цепкой.

Сергей не любил цепкие фразы. Они плохо поддаются уничтожению.

Он допил кофе, встал и почти автоматически посмотрел в окно на больничный корпус.

На втором этаже, за решёткой, кто-то стоял у окна. Издалека лица было не разобрать. Но Сергей почему-то сразу понял, кто это.

Илья не махал, не звал, не подавал знаков. Просто стоял и смотрел вниз так спокойно, как будто знал: люди вроде Сергея всегда возвращаются туда, где им однажды не удалось сразу всё объяснить.

К обеду Сергей снова был в отделении.

На посту его встретила та же медсестра, только теперь смотрела уже без доверия.

— Вы опять родственник? — спросила она.

— Уже нет, — сказал Сергей.

— Это честно, — ответила она. — Но поздно.

Он расписался в журнале, на этот раз настоящей фамилией, и прошёл по коридору к кабинету врача. Идти в палату напрямую он не хотел. Ему нужно было сначала понять позицию Анны Сергеевны: насколько она в теме, насколько склонна защищать пациента и, главное, не относится ли сама к числу тех интеллигентных профессионалов, которые из усталости начинают путать клиническую сложность с мистической глубиной.

Анна встретила его без радости, но и без удивления. Как будто с самого начала знала, что на одном визите никто не остановится.

— Я надеялась, вы передумаете, — сказала она.

— Я тоже, — ответил Сергей.

Это прозвучало честнее, чем он собирался.

Она указала на стул. Кабинет был всё тот же: фикус, схема мозга, кипа историй болезней и воздух, в котором смешались кофе, бумага, антисептик и общая человеческая перегруженность.

— Итак, — сказала Анна, садясь за стол. — Теперь, может быть, объясните, что происходит.

— Пока — ничего.