Салават Ибраев – Будда 2.0 (страница 5)

Костя открыл глаза.

— А вы, значит, через капусту?

— Иногда это одно и то же, — спокойно ответил Илья.

Виктор хмыкнул и пробормотал:

— Парень, а ведь красиво заходит.

Геннадий Степанович, вопреки собственному скепсису, тоже сидел с закрытыми глазами и тяжёлым, сосредоточенным лицом. Наконец он произнёс:

— У меня странное ощущение.

— Какое? — спросил Илья.

— Будто всё это глупость… но хорошая.

— Это первый шаг к доверию, — сказал Илья.

В это время в холле появился Сергей.

Он вошёл в отделение, как входят люди, которым с детства объяснили, что лучше быть незаметным, но жизнь почему-то всё время требует от них обратного. Ему было около сорока, лицо у него было аккуратное, служебное, без ярких примет, словно природа специально делала его пригодным для ожидания в приёмных, коротких разговоров и ситуаций, где нужно быстро вызывать у людей ощущение, что всё под контролем. На нём был тёмный плащ, джемпер без индивидуальности и выражение человека, который предпочёл бы заниматься чем угодно, кроме того, чем занимается.

На вахте он представился двоюродным братом пациента, назвал фамилию, которую запомнил по бумажке, и получил короткое объяснение, что «ваш родственник как раз там, в конце коридора, опять людей чему-то учит».

Сергей ожидал увидеть многое. Например, тяжёлый психоз с выкриками, бессвязной речью и театральной подозрительностью. Или, наоборот, жалкого, иссохшего человека с пустыми глазами, в которых давно закрылось всё человеческое. Но то, что он увидел, заставило его остановиться.

В конце коридора, у батареи, полукругом сидели пациенты. Они медитировали. На батарее сушился чей-то носок. Над всем этим бубнил телевизор. А в центре, в позе, поразительно неуместной для государственного учреждения, сидел молодой мужчина в выцветшей футболке «Я знаю всё» и говорил с той ясной неторопливостью, которая обычно либо признак внутренней дисциплины, либо начало больших неприятностей.

Сергей не любил ни эзотериков, ни людей с внутренней дисциплиной.

Он постоял, послушал и успел уловить фразу:

— Если продукт не врёт о своей природе, рядом с ним и человеку становится труднее врать.

Потом Костя спросил:

— Это вы сейчас про капусту или про людей?

Илья открыл глаза.

Посмотрел прямо на Сергея.

Не с удивлением. Не с настороженностью. Так, будто тот опоздал на встречу, о которой сам ещё не знает.

— У нас гость, — сказал Илья.

Все обернулись.

Сергей сделал шаг вперёд, слегка кивнул и изобразил ту вежливую неловкость, которой обычно прикрывают служебный интерес.

— Доброе утро. Я к Илье. Родственник.

— Нет, — сразу сказал Илья.

Сергей чуть замялся.

— В смысле?

— Вы не родственник.

— Почему это?

Илья несколько секунд смотрел на него так внимательно, что Сергею вдруг стало неприятно. Не потому что его раскрыли — легенда была простая, почти одноразовая, — а потому что в этих глазах не было обычной для больничной среды беспомощности. Там вообще не было ощущения, что человек перед ним находится в худшей позиции.

— У родственников, — сказал Илья, — взгляд обычно распадается на вину, жалость и бытовые вопросы. А у вас взгляд человека, который уже мысленно оформляет происходящее в папку.

Виктор тихо присвистнул.

Пётр Иванович открыл глаза и с любопытством посмотрел на Сергея.

— Контрразведка? — спросил он заинтересованно.

— Нет, — машинально ответил Сергей.

— А жаль, — сказал Пётр Иванович. — С ними интереснее.

Сергей попробовал улыбнуться.

— Вы ошиблись. Я правда…

— Хорошо, — перебил его Илья неожиданно великодушно. — Пусть будет родственник. Сегодня всем нужен кто-то свой. Даже системе.

Сергей не нашёлся что ответить. Он ожидал сопротивления, театра, подозрительности, бессвязности — чего угодно, что можно описать, классифицировать и уложить в служебную записку. Но перед ним был человек, который, похоже, не защищался, потому что не чувствовал угрозы на том уровне, где ею обычно управляют.

Это раздражало.

— Я могу с вами поговорить? — спросил Сергей.

— Можете, — сказал Илья. — Но сначала выдохните.

— Что?

— Вы слишком вошли в отделение головой. Это грубая ошибка. Здесь так нельзя.

Виктор заржал.

Даже Марина улыбнулась. Геннадий Степанович открыл глаза и посмотрел на Сергея с сочувствием человека, уже пережившего первый контакт с местной логикой.

Сергей сделал вдох, потом выдох, сам не понимая зачем. И в этот момент почувствовал, что совершил первую маленькую уступку среде. Ничего не значащую, почти рефлекторную. Но именно из таких уступок потом складываются самые нелепые катастрофы.

Илья встал.

— На сегодня достаточно, — сказал он группе. — Не забывайте: если внутри шумно, это не значит, что там есть враг. Иногда там просто слишком много чужих голосов.

— А капуста? — спросила Марина.

— Капуста остаётся с нами.

— Это утешает, — серьёзно сказал Виктор.

Пациенты начали расходиться, кто к телевизору, кто по своим палатам, кто просто в коридор — переваривать духовный опыт с выражением лица, будто им выдали нечто не вполне законное, но полезное.

Сергей и Илья остались друг напротив друга.

Теперь, когда они стояли ближе, Сергей мог лучше его рассмотреть. Лет двадцать восемь, может тридцать. Худой, не истощённый, скорее собранный. Волосы давно просили стрижки, но не настолько, чтобы это выглядело запущенностью. Лицо обычное, если не считать глаз — слишком спокойных для человека в психиатрическом отделении. И ещё в нём не было главного: липкой, страдальческой заинтересованности в том, что о нём думают. А это обычно сильно затрудняет любую официальную работу.

— Илья, да? — сказал Сергей.

— Для одних — да. Для других — источник помех.

— Меня зовут Сергей.

— Это ваше рабочее имя или настоящее?

— Обычное.

— Обычные имена у необычных людей — самый популярный камуфляж эпохи.