Салават Ибраев – Будда 2.0 (страница 2)

— Тогда побеждает система, — ответил Илья.

И в этот момент в столовой появилась Анна Сергеевна.

Она вошла без шума, но с той точностью движения, которая отличает врачей, давно привыкших к чужой непредсказуемости. На ней был белый халат, под халатом — серый свитер, волосы стянуты в небрежный хвост, под глазами — та честная усталость, которая не портит лицо, а делает его человеческим.

Анна Сергеевна была лечащим врачом отделения и относилась к людям с осторожной доброжелательностью, как человек, который уже достаточно видел, чтобы не обольщаться, но ещё недостаточно, чтобы окончательно всех списать.

— Доброе утро, — сказала она.

— Для кого как, — отозвался Пётр Иванович.

— Для вас точно доброе. Вы сегодня никого не свергли.

— День ещё не окончен.

Анна слабо улыбнулась и обвела взглядом столовую. Её внимание на секунду задержалось на Илье. Он сидел прямо, спокойно, с ложкой в руке, как на рекламном плакате духовной дисциплины. Если бы не больничные тапки и овсянка, его можно было бы принять за молодого лектора с ретрита по осознанности. Но именно это и настораживало её больше всего.

Обычно психоз шумен. Он брызжет глазами, сбивается в темпе речи, вспыхивает нелепыми ассоциациями. А у Ильи всё было иначе. Он говорил спокойно. Смотрел прямо. Не распадался изнутри, а как будто, напротив, собрался вокруг какой-то очень странной, но твёрдой оси.

Это пугало.

— Как самочувствие? — спросила она, подойдя к его столу.

— Многослойно, — ответил Илья.

— Это в градусах сколько?

— В градусах не измеряется.

— Жаль. Нам было бы проще.

Он поднял на неё глаза и чуть улыбнулся — не дерзко, не заискивающе, а с таким выражением, будто видел в ней не врача, а человека, который пока просто ходит по более узкому коридору восприятия.

Это тоже пугало.

— Вы спали? — спросила Анна.

— Непродолжительно.

— Видели сны?

— Нет. Сегодня ко мне приходили не сны, а предупреждения.

Анна вздохнула. Рядом санитарка Зинаида Петровна тихо, но выразительно постучала пальцем по виску, изображая для врача общую картину состояния мира.

— И о чём предупреждения? — спокойно спросила Анна.

Илья опустил ложку.

В столовой стало тише. Даже мужчина в фольге слегка подался вперёд. У пациентов всегда особый слух на чужой бред: они распознают в нём жанр, уровень угрозы и возможное родство.

— О том, — сказал Илья, — что против города начали работать через повторяющиеся образы.

Анна помолчала.

— Через какие именно образы?

— Через смешные.

Санитарка фыркнула. Пётр Иванович пробормотал: «Так всегда и начинается». Мужчина в фольге быстро поправил шапочку.

— Вы имеете в виду картинки в интернете? — уточнила Анна, сохраняя тот профессиональный тон, который должен одновременно не поощрять, не спорить и не дать себе сойти с ума раньше пациентов.

— Не картинки, — сказал Илья. — Мемы. Это не шутки. Это контейнеры. В них помещают эмоцию, запускают тиражирование и сбивают внутренний компас. Люди думают, что смеются, а у них просто перепрошивают страх.

Некоторые в столовой закивали. Не потому, что поняли, а потому что слова «внутренний компас» и «перепрошивают» звучали так, будто за ними и правда что-то есть.

Анна записала что-то в планшет.

— И кто это делает?

Илья посмотрел в окно. Голубя уже не было.

— Те, кто давно поняли, что напуганным человеком управлять легче, чем голодным. Голодный ещё может сопротивляться. Напуганный — уже сам себе надзиратель.

В этот момент в столовой впервые стало по-настоящему тихо.

Даже Зинаида Петровна замерла с половником. Не потому, что поверила. Просто такая фраза в семь сорок утра, над овсянкой, в психиатрическом отделении, производит странный эффект. Она вроде бы звучит как бред, но ложится в голову слишком удобно.

Анна закрыла планшет.

— Допустим, — сказала она. — А почему вы решили, что это касается именно города?

— Потому что вчера вечером я почувствовал сдвиг.

— Где?

— В поле.

— В каком ещё поле?

— Информационном.

Пётр Иванович тихо кашлянул и произнёс с достоинством:

— Я всегда говорил, что артиллерия решает всё.

Анна на секунду прикрыла глаза. Это был тот самый момент врачебного терпения, когда человек мысленно уже вышел из комнаты, выпил кофе, уволился, прожил три мирных года у моря и только потом вернулся обратно, чтобы закончить утренний обход.

— Хорошо, Илья, — сказала она. — После завтрака зайдёте ко мне на беседу.

— Это не беседа, — мягко ответил он. — Это будет сверка реальностей.

— Пусть так.

Она повернулась и отошла, записывая что-то на ходу. Зинаида Петровна, проходя мимо, негромко сказала:

— Вот скажи честно, мальчик, ты это всё заранее дома придумывал или оно уже здесь пошло?

Илья посмотрел на неё с неожиданной серьёзностью.

— Я дома слишком долго молчал, Зинаида Петровна. Вот оно и накопилось.

Санитарка ничего не ответила. Только поджала губы и пошла дальше разливать компот, будто компот в больнице был последней законной формой милосердия.

После завтрака пациентов развели по процедурам, таблеткам, телевизорам и их индивидуальным версиям судьбы. Коридор заполнился обычным утренним движением отделения: тапки шаркали, двери хлопали, кто-то требовал Конституцию, кто-то маму, кто-то сигарету, хотя никогда не курил.

Илья шёл по коридору медленно, почти торжественно, словно направлялся не в кабинет врача, а на собеседование с собственной кармой. Он уже знал, что разговор будет важным. Такие вещи он чувствовал заранее — или ему так казалось. В его случае граница между этими состояниями давно стёрлась.

Кабинет Анны Сергеевны был маленьким, светлым и отчаянно старался выглядеть местом, где действует разум. На подоконнике стоял фикус в пластиковом горшке, на стене висела схема мозга, похожая на карту сложной и не очень счастливой страны, а на столе лежали истории болезней — аккуратные папки, в которых человеческий хаос пытались уложить в графы и формулировки.

Анна жестом указала Илье на стул.

— Садитесь.

Он сел, но не совсем обычно, а с прямой спиной и сложенными на коленях руками, так что стул под ним выглядел почти как трон бедности.

— Илья, — начала она, — давайте без метафизики. Просто и честно. Что с вами случилось?