Салават Ибраев – Будда 2.0 (страница 1)

Салават Ибраев

Будда 2.0

Глава

Будда 2.0

Глава 1. Палата №7

В психиатрической больнице всегда было два времени суток: утро и после укола. Всё остальное считалось промежуточными состояниями сознания и отдельно не фиксировалось.

В семь тридцать по коридору уже катили тележку с алюминиевыми бачками, пахнущими овсянкой, хлоркой и тем самым казённым теплом, которое почему-то всегда напоминает детство, армию и конец света одновременно. Дежурная санитарка Зинаида Петровна открывала двери ногой, как человек, давно утративший иллюзии насчёт человеческой природы, и громко объявляла:

— Подъём, космонавты! Кто в нирване — тому добавки не будет!

Из палаты №3 немедленно раздался возмущённый голос:

— Я не космонавт, я министр финансов теневого правительства!

— Тем более подъём, — не моргнув ответила Зинаида Петровна.

Палата №7, в отличие от других, просыпалась без суеты. Здесь всё происходило тише, будто не по больничному расписанию, а по внутреннему астрономическому календарю, известному только одному человеку. И этим человеком был Илья.

Он сидел на койке в позе лотоса, ровно посередине тонкого армейского одеяла, как если бы готовился не к завтраку в отделении, а к переговорам с мировым духом. На нём была выцветшая чёрная футболка с надписью «Я знаю всё». Ещё месяц назад такую футболку можно было принять за глупую иронию, но теперь она воспринималась почти как медицинский документ.

Илья не спал уже, по ощущениям окружающих, несколько жизней. На самом деле ночью он иногда засыпал на полтора-два часа, но делал это с таким сосредоточенным лицом, словно и сон у него был не бытовой, а концептуальный.

Сосед по палате, Пётр Иванович, лежал на спине и смотрел в потолок с тем напряжением, с каким полководцы смотрят на карту перед решающей битвой.

— Опять? — спросил он, не поворачивая головы.

— Не опять, а снова, — мягко ответил Илья, не открывая глаз.

— Ты всю ночь сидел.

— Тело сидело. Я отсутствовал.

— А храпел кто?

Илья медленно вдохнул.

— Это не храп. Это вибрация горловой чакры.

Пётр Иванович презрительно фыркнул.

— У Наполеона не было чакр.

— Потому и проиграл.

Эта мысль на секунду повисла в воздухе палаты, как нечто одновременно нелепое и убедительное. Пётр Иванович нахмурился. Он был человеком историческим и не любил, когда мировую судьбу объясняли восточной терминологией.

За окном серело мартовское утро. На решётке сидел голубь и смотрел внутрь с тем бесстыжим спокойствием, с каким обычно смотрят либо кредиторы, либо птицы, давно понявшие, что человек — существо рыхлое и плохо организованное.

Илья открыл глаза и встретился с голубем взглядом.

— Я тебя вижу, — сказал он.

— Кого? — насторожился Пётр Иванович.

— Посланника.

— Это голубь.

— Для тебя — голубь.

Пётр Иванович сел на кровати.

— Вот с этого и начинаются государственные перевороты, — сказал он мрачно. — Сначала люди перестают называть вещи своими именами.

В коридоре звякнула посуда. Послышались шаги, кашель, чей-то нервный смех и голос санитарки:

— Семёрка! Живы?

— Не все, — ответил Илья.

Дверь распахнулась. В проёме возникла Зинаида Петровна — крепкая женщина с лицом, на котором жизнь написала всё крупным почерком и без согласований. В руках у неё была стопка мисок, и выглядела она так, словно лично победила не только утро, но и саму идею хаоса.

— А ну прекращай проповедовать с утра пораньше, Будда недоваренный, — сказала она Илье. — На завтрак.

Илья соскользнул с койки с той текучей аккуратностью, которая всегда раздражает людей, привыкших вставать через недовольство. Он надел тапки, выпрямился и серьёзно посмотрел на тележку с едой.

— Сегодня овсянка тревожная, — сказал он.

Зинаида Петровна закатила глаза.

— Это не овсянка тревожная, это ты у нас тревожный. Бери миску.

— Я спокоен.

— Оно и видно. Нормальный человек в шесть утра не сидит в узел завязанный.

— Нормальный человек, — сказал Илья, принимая миску, — вообще редко задумывается, кто именно в нём ест овсянку.

— Ложка, — отрезала санитарка. — Вот кто.

В столовой отделения было людно, жарко и немного торжественно, как в провинциальном санатории перед танцами, если бы танцы отменили лет пятнадцать назад, а люди по инерции продолжали к ним морально готовиться.

Кто-то ел быстро, с подозрением оглядываясь, как будто кашу могли отобрать внешние силы. Кто-то, наоборот, размазывал её по краю тарелки с исследовательским интересом. У окна сидел высокий худой мужчина в шапочке из фольги, тщательно подогнутой над ушами.

— Это защита, — сказал он Илье, заметив его взгляд. — Сегодня сильное излучение.

— Откуда? — спросил Илья, присаживаясь напротив.

— От холодильника.

— Он выключен.

— Именно. Так опаснее.

Илья кивнул с уважением, как равный равному. В этом была одна из причин, почему его здесь если не любили, то по крайней мере слушали. Он никого не поправлял. Он вообще редко спорил с чужой внутренней вселенной. Напротив, он входил в неё без стука, осматривался и быстро находил там мебель, на которую можно сесть.

— Вы чувствуете? — негромко спросил он, взяв ложку и посмотрев на кашу так, как астроном смотрит в телескоп.

— Что? — сразу напряглись двое за соседним столом.

— Сопротивление материи.

— В овсянке? — уточнил человек в фольге.

— Везде. Но в овсянке — особенно.

Тот задумался.

— Значит, не зря я её не ем.

— Если не есть овсянку из страха, — сказал Илья, — страх побеждает дважды.

Эту фразу услышали сразу несколько человек. По столовой прошёл лёгкий ток внимания. Даже Пётр Иванович, сидевший поодаль с видом изгнанного императора, повернул голову.

— А если есть овсянку из долга? — спросил он.