Сабина Тислер – Похититель детей (страница 58)

Короткого взгляда было достаточно. Результат теста был ясен и однозначен. Виновна. Потому что если человек теряет голову, то это никогда не обходится без последствий. Феликс исчез, зато новый ребенок собрался в дорогу. И вдруг не осталось ни единого чувства. Одно лишь отчаяние.

В следующее воскресенье Анна и Гаральд отправились на прогулку. Герр доктор с супругой вместе прогуливались по деревне, чего не было уже три четверти года. Если раньше темой для деревенских сплетен была Памела, то сейчас, конечно, это явное и выставленное на всеобщее обозрение примирение. Анна в душе надеялась, что именно сейчас не зазвонит телефон и Гаральду не придется уходить, потому что старый Кнут поломал ногу, Иоганн упал с тягача или у маленькой Майки лопнул аппендикс. Она хотела с ним поговорить. Сразу же. На дамбе. С видом на море. Или на береговую полосу, затопляемую во время прилива.

Он обнял ее за плечи, и они медленно пошли по дамбе. Справа зимние луга с пасущимися немногочисленными овцами, а слева коричневато-серый ил береговой полосы, простиравшийся так далеко, настолько хватало взгляда. И тогда она сказала ему это.

Сначала он уставился на нее так, словно она была зеленовато-айвового цвета и только что вышла из неопознанного летающего объекта. Потом закричал и воздел руки к небу, словно хотел стащить оттуда Господа Бога и прижать его к себе. Потом громко рассмеялся, поднял Анну на руки и закружился с ней, так что она летела, как на цепной карусели. Потом заорал: «Так это же здорово!» — и начал кувыркаться на дамбе, пока не потерял равновесие и без сил не свалился с нее на луг, сияя и тяжело дыша.

«Герр доктор вываляется в овечьем навозе», — подумала Анна и оценила это выступление своего солидного мужа, который в этой жизни твердо стоял на обеих ногах, как сногсшибательное.

Он совсем обалдел от радости. Он радовался, строил планы, он мечтал, он был бесконечно счастлив. Феликс был забыт. Все начиналось сначала. Новый ребенок — новое счастье. Но на этот раз он будет присматривать за ним. По-настоящему. Круглосуточно. Такого с ним больше не случится. Он будет видеть, как растет этот ребенок, как он женится, как будет учиться в институте. Внуки будут прыгать на его коленях, и этот ребенок умрет после него. Через много-много лет после него. Как и положено.

Анна становилась все тише и тише. Чем больше он говорил, тем больше что-то в ее душе восставало. Когда он начал говорить, как он хочет переоборудовать комнату Феликса, перекрасить ее, поставить новую мебель, у нее созрело окончательное решение. Пусть даже это разобьет сердце Гаральда.

Когда Гаральд в своей крошечной мастерской в подвале начал мастерить колыбельку, Анна сказала, чтобы он прекратил это. Другого ребенка не будет. Гаральд медленно выпустил инструменты из рук, словно именно в этот момент в его голове пронеслись тысячи мыслей и он пытался с ними разобраться. Он все понял и просто был не в состоянии что-то сказать.

И тогда началась новая эра молчания, прерываемая лишь короткими замечаниями, едкими вопросами и краткими приказами.

«Звонил кто-нибудь?»

«Почему не купил хлеб? Я же тебе говорила!»

«Расчисть зимний сад, мне нужно место!»

«Где счет за электричество? Он же лежал на столе!»

«Слушай и поймешь, что я имею в виду!».

Гаральд тосковал по существу, которое даже не знал, Анна — по сыну, которого любила на протяжении десяти лет. Он скорбел о жизни, которую хотел начать сначала, она — о жизни, которую потеряла навсегда.

Анна не могла избавиться от мысли, что однажды Феликс возвратится. И тогда его место в доме не должно быть занято. Гаральд скорее мог представить, что в их саду упадет метеорит, чем то, что однажды Феликс будет стоять перед их дверью.

Возможно, она уехала в Италию, чтобы доказать Гаральду, что найдет Феликса. Живым или мертвым. Возможно, она тоже хотела провести заключительную черту и тем самым спасти свой брак. Но до этого еще было очень далеко.

54

Кай раздумывал, не заехать ли ему домой, чтобы побриться и надеть свежую рубашку. В конце концов он нажал на педаль газа и отправился окружным путем через Сиену. На этом он, правда, потеряет часа полтора, но он слышал, что Фиамма придает большое значение внешнему виду. Фиамма была крепким орешком. О ней говорили, что самая ее плохая черта — непредсказуемость. Все зависело от ее настроения. Будет ли гостю оказан любезный прием и Фиамма проникнется его идеей или через пять минут его выставят за дверь — все зависело только от везения.

Кай надеялся, что сегодня, в порядке исключения, Фиамма не встала не с той ноги, поэтому на всякий случай купил неподалеку от своей квартиры на Виа ди Саликотто в маленьком, безбожно дорогом магазине «Алиментари» бутылку граппы для бургомистра, а в цветочном магазине — горшок с маргаритками для Фиаммы.

Полностью исчезнув под целой горой одеял, что, наверное, сейчас, летом, было настоящей пыткой, все еще спала Аллора. Она принялась отбиваться, когда он осторожно потряс ее, чтобы разбудить, и лишь когда узнала его, то просияла и сказала «аллора», что означало не что иное, как: «Доброе утро, что мы будем сегодня делать? Все равно, на всякий случай я останусь у тебя».

Он точно понял ее и сказал:

— Нет, сейчас я отвезу тебя домой. Мне все равно нужно поговорить с Фиаммой. Одевайся и поедем.

Глаза Аллоры заблестели. Гневом и страхом, что он хочет избавиться от нее. Но она ничего не сказала, только натянула платье, пошла в кухню, рывком открыла холодильник, вытащила оттуда бутылку, приложилась к ней и залпом опустошила.

Кай зашел как раз тогда, когда она сделала последний глоток.

— Ты что, рехнулась? — заорал он. — Это же вино!

Аллора пожала плечами, уронила бутылку, которая разбилась о каменный пол, налетела на стол к, отрыгнув «аллора», шатаясь выбралась из кухни.

И после этого без единого слова пошла за ним.

Когда они приехали в Сан Винченти, Кай еще успел увидеть, как бургомистр выскочил из своего дома и на маленьком зеленом «фиате» рванул с места так, что завизжали шины. Кай припарковался неподалеку от его дома. Аллора выпрыгнула из машины и моментально исчезла. Это было на руку Каю: он не хотел, чтобы она присутствовала при разговоре, потому что не знал, как она отреагирует, когда узнает, что развалины дома ее любимой нонны должны быть проданы.

Кай держал на лице свою самую очаровательную улыбку, когда стучал дверным молотком в дверь: никогда не знаешь, не наблюдают ли за тобой.

Через несколько секунд дверь распахнулась, и Фиамма рявкнула «буонджорно», которое прозвучало так, словно кто-то уронил молоток в жестяную миску.

Тем ласковее было «буонджорно» Кая, что моментально настроило Фиамму на миролюбивый лад.

На ней было слишком узкое цветастое платье, а черные длинные волосы были подколоты вверх и смахивали на разрушенное гнездо. Ярко-красные губы были строго поджаты.

— Что вы хотите? — спросила она чересчур громко.

— Mi scusi, Signora[43], — сказал он. — Меня зовут Кай Грегори, я маклер из Сиены, и у меня к вам разговор. Речь идет о доме покойной Джульетты, о Каза Мериа.

— Пять минут, — ответила Фиамма. — Больше у меня времени нет. Но заходите же в дом, ради бога! Необязательно, чтобы нас слышала вся улица.

Кай поблагодарил ее улыбкой, сказал: «Permesso?»[44] — и последовал за Фиаммой в дом.

В коридоре он вручил ей маргаритки и граппу:

— Для вас к вашего мужа.

— Спасибо, — коротко ответила она и поставила то и другое на комод в коридоре. — Идемте со мной.

В гостиной она уселась на кушетку, расцвеченную похожим на ее платье узором. Оба цветочных узора сбивали Кая с толку. Она почти полностью утонула в мягких подушках, а когда забросила ногу за ногу, то ее колени оказались даже выше груди.

«Господи, как неудобно!» — подумал Кай и присел на краешек кресла.

— У вас здесь прекрасно, — сказал он, и Фиамма польщенно улыбнулась.

— Выкладывайте, — потребовала она и снова сделала сердитое лицо.

— Речь идет о Каза Мериа покойной Джульетты. Настолько я знаю, дом и земельный участок принадлежат общине Сан Винченти. У меня есть заинтересованное лицо, готовое купить эту руину.

— Кто?

— Энрико Пескаторе. Он немец, но много лет живет в Италии и восстановил уже множество руин. И только с помощью старых материалов. Очень мастерски и очень красиво.

Фиамма отрицательно махнула рукой. Для нее вопрос заключался не в красоте.

— Porcarniseria![45] Немец. Опять немец. Кругом немцы и американцы. Это ужасно. Хотите чего-нибудь выпить?

— С удовольствием. Стакан воды, пожалуйста.

Фиамма попыталась поднять свое тело с кушетки, и для этого ей пришлось расставить ноги. Кай не знал, куда смотреть, ему было ужасна неудобно, и он в душе проклинал себя за то, что захотел воды.

— Немцы, собственно, покупают только руины, расположенные в такой глуши, что они не нужны ни одному итальянцу, — сказал он, чтобы сгладить неловкую ситуацию. — А затем снова отстраивают дома и делают из них настоящих красавцев. Иногда мне кажется, что при этом они стараются даже больше, чем итальянцы, потому что более осознанно воспринимают красоту этих мест. Итальянцы, которые живут тут с рождения, просто не знают ничего иного и намного меньше умеют ценить ее.

Фиамма принесла из кухни, расположенной рядом, графин с водой и два стакана.