Сабина Тислер – Похититель детей (страница 57)

Он не устраивал Памеле сцен. Он не хотел объяснений. Он просто перестал ходить к ней. И все закончилось так же незаметно, как и началось. Анна поняла перемену значительно позже. Когда из шкафа исчез компакт-диск с музыкой Хиндемита.

Она жила, словно робот. Улыбалась, если кто-нибудь заходил, и улыбалась, если кто-нибудь уходил. Она брала анализы крови, проводила исследование мочи, приводила в порядок картотеку пациентов и говорила приторно-сладким голосом: «Фрау, заходите…» Она десятки раз на день открывала и закрывала кабинки номер один и номер два — «Будьте любезны, разденьтесь, пожалуйста, до пояса…» — и уже через несколько минут забывала, кто в какой кабинке. Она назначала время приема, соединяла пациентов по телефону с Гаральдом, давала добрые советы, выслушивала болтовню и сплетни, а вечером уже не помнила, кто приходил на прием.

Она готовила еду в таком же количестве, как и раньше, но эти горы невозможно было одолеть, потому что Феликса с ними больше не было, а сама она почти ничего не ела. Гаральд никогда не жаловался. Он приходил с работы, разогревал часть еды и ел одно и то же блюдо четыре-пять дней подряд. Безропотно. Наверное, он так же мало, как и она, замечал, что ест. После обеда он укладывался на кушетку, складывал руки на животе, закрывал глаза и лежал неподвижно. По нему не было видно, спал ли он, думал или умер.

В три часа он отправлялся осматривать пациентов на дому, а в четыре тридцать снова был в своем кабинете. Если случалось что-то непредвиденное, то он, бывало, приходил позже. Пациенты относились к этому с пониманием, потому что умели ценить те, что им не приходилось тащиться к нему с температурой под сорок.

Вечером почти всегда Гаральд уходил. Для него невыносимо было оставаться дома. Молчание сводило его с ума. Анна не спрашивала его, куда он уходит и когда вернется, ее это просто не интересовало. К нему всегда можно было дозвониться. Как пациентам, так и Анне. Но она не звонила никогда. Однажды она поймала себя на том, что уже забыла его номер телефона. Ей было стыдно, что пришлось рыться в записной книжке, когда соседка попросила номер Гаральда, потому что у ее мужа разболелся живот.

По воскресеньям они регулярно посещали родителей Анны в Гамбурге, у которых был дом вблизи аэропорта. Анна сходила с ума оттого, что разговор каждые две минуты прерывался ревом двигателей взлетающих или приземляющихся самолетов, а чашки на столе звенели и плясали на блюдцах, но ее родители не слышали этого гула. Не потому что они оглохли — просто они настолько к нему привыкли, что даже не замечали. Наверное, человек привыкает ко всему. Эта мысль утешала.

Это послеобеденное время по воскресеньям было трудно выносить. Снова и снова разговор неизбежно возвращался к Феликсу, хотя Гаральд и Анна старались избежать этого и умело переводили в другое русло любую тему, которая могла этого коснуться. Но матери Анны всегда удавалось разразиться слезами, и она задавала одни и те же вопросы, на которые никто не мог ответить. В большинстве случаев это продолжалось полчаса. Пока мать всхлипывала, отец брал в руки иллюстрированный журнал и перелистывал его. Его рот превращался в узкую четкую полоску, губы исчезали. Между ними невозможно было бы просунуть почтовую марку. Гаральд не отрываясь смотрел на скатерть и помешивал свой кофе, хотя в нем не было сахара. Он размешивал кофе минут двадцать или больше. Пока мать не переставала плакать.

Мать Анны могла плакать, Анна — нет. Она могла утешиться куском вишневого пирога, Анна — нет.

У нее не было никого, с кем она могла бы поговорить, но ей и не хотелось, чтобы такой человек был. Это было как с землетрясением: на протяжении недели об этом говорят по телевизору, все сочувствуют и соболезнуют, потом катастрофа забывается, хотя потерпевшие еще годами будут мучиться от ее последствий. Так есть и так, наверное, будет всегда, потому что каждое страдание действует на нервы посторонним, если они снова и снова о нем слышат. Этого не выдержит ни один человек. И через время сочувствие превращается в отторжение и агрессию. Ни один друг и ни одна подруга не выдержали бы, если бы она месяцами говорила о Феликсе. Поэтому она даже не пыталась этого делать и оставалась наедине со своими мыслями. Она всегда радовалась минутам перед сном, когда в мыслях была вместе с Феликсом и никто ей не мешал. И каждый раз она молилась, чтобы к ней пришел сон, в котором сын был бы с ней.

Был зимний вечер в конце января. Суббота. Точную дату она забыла. Было ужасно холодно, потому что дул сильный ветер. Буря завывала вокруг дома, старый каштан перед окном кухни подозрительно скрипел, и Анна боялась, что дерево упадет на крышу. Собственно, это ей было все равно, но каштан с почти стопроцентной вероятностью разбил бы окно в детской, а этого она бы не вынесла. Ей было страшно даже представить, что ночью ледяной ветер будет гулять по комнате Феликса и свистеть над его кроватью.

Анна сидела в своей комнате за компьютером, бесцельно блуждала по Интернету, а потом решила пойти вниз и посмотреть телевизор, пока не отключилось электричество.

В кресле сидел Гаральд. В первый момент она испугалась, потому что думала, что он ушел, как почти каждую субботу, в пивную «Штертебеккер» играть в скат. Но он не играл в скат, он сидел в гостиной и смотрел на нее. У него в руках не было ни бокала, ни газеты, ни книги, ни пульта от телевизора — ничего. Он просто сидел тут. Она забеспокоилась, но не спросила, что случилось. Она взяла газету с телевизионной программой, посмотрела в нее к хотела пройти мимо мужа, чтобы включить телевизор. В этот момент он взял Анну за руку и потянул к себе на колени. Впервые за долгое время. Он крепко обнял и удержал ее. Ей было неописуемо хорошо. У нее было такое чувство, словно она уже давно дрейфовала в океане, а теперь появился кто-то, кто вытащил ее из воды в лодку, завернул в одеяло и снова заставил кровь пульсировать в ее жилах. Ей хотелось оставаться так часами и днями. Оба не сказали друг другу ни слова, он просто поднял ее на руки и понес наверх, в спальню.

Нельзя утверждать, что теперь наконец в доме врача поселилось счастье, но они снова стали разговаривать друг с другом, по крайней мере обсуждать важные вопросы. Это пошло им на пользу, и обстановка в семье больше не была такой натянутой, что казалось, будто дом взорвется, если кто-то скажет «доброе утро» или позвонит в дверь. Анна уже не боялась встретить Гаральда утром в кухне или в ванной, она даже постепенно привыкла улыбаться ему в знак приветствия.

Постепенно она снова стала понимать, что, собственно, означает «быть дома», она больше не парила в безвоздушном пространстве, охваченная скорбью. У нее снова было тело, она снова была женщиной. Гаральд сделал ее такой.

Поскольку Анна признала этот дом своим гнездом и своим убежищем, она принялась им заниматься. Она скребла полы, чистила ковры специальной пеной, закрасила царапины на стенках белой краской, оттерла липкие полки для приправ, протерла шкафы и выстирала гардины. И чувствовала себя с каждым днем все лучше.

Иногда она останавливалась во время работы, поскольку что-то тянуло внизу живота. Это было неприятно и необычно. Чего-то подобного она не ощущала уже целую вечность. И каждый раз она ходила в туалет, чтобы посмотреть, не начались ли месячные, но ничего не было. И постепенно в ней зарождалась мысль, которой не было уже годами. Мысль, которая в школьные и студенческие годы постоянно вызывала у нее кошмары. До того времени, когда она познакомилась с Гаральдом и когда впервые у нее возникло ощущение, что наконец-то ей встретился тот, кто ей нужен. Она бросила учебу, вышла замуж за Гаральда, и у нее появился Феликс. Вдруг все стало нормальным и легальным, а не грязным и запрещенным. Она больше не была потаскухой, а стала матерью, получившей благословение от родителей, друзей, знакомых и государства. Успокаювающее чувство. После этого она еще пару лет принимала противозачаточные таблетки, а когда прекратила их принимать, то они в своей практике секса установили иные приоритеты, которые просто делали беременность невозможной. Анна чувствовала себя хорошо, и у нее никогда не возникало чувства, что Гаральду чего-то не хватает.

Эта мысль впервые появилась у нее, когда возникла Памела…

А теперь вдруг эта постоянная тянущая боль и это странное ощущение. И задержка месячных уже на целую неделю. Конечно, они не предохранялись в тот штормовой январский вечер. Они были слишком заняты тем, чтобы по-новому познакомиться друг с другом, завоевать друг друга и снова разжечь слабый жар угасшей любви. Когда начала бушевать страсть, они почти сошли с ума, И потом она лежала в его объятиях. Плача. И снова возвратившись к жизни.

Через восемь дней Анна сделала тест. Палочка теста лежала на столе, а она несколько минут, словно тигрица, металась по комнате, не в силах ни читать, ни делать что-то. И пыталась понять, чего же она хочет. Да или нет? Положительный ответ или отрицательный? Что есть проблема или что нет проблемы? Чего-то нового или пусть все остается по-старому? Она этого не знала. Через пять бесконечных минут она заставила себя зайти в кабинет. Сердце билось так, что, казалось, готово было выскочить из груди, лицо горело, и она еле шла — так подкашивались ноги. Она чувствовала себя подсудимой, ожидающей приговора присяжных: виновна или невиновна.