Сабина Тислер – Похититель детей (страница 56)

53

Анна сказала Каю, что останется на Валле Коронате еще на два-три дня, и он посмотрел на нее с выражением «ну-тебе-лучше-знать», которое у него всегда было наготове, потому что при его профессии приходилось часто его использовать. Он пообещал решить вопрос с Фиаммой как можно быстрее и умчался.

Был теплый день. Лаванда перед дверью ванной пахла так сильно, что Анна чувствовала ее запах даже под ореховым деревом. Лаванда, розмарин, шалфей… Все пышно цвело, трещали цикады, и у Анны появилось ощущение, что она впервые в жизни делает все правильно.

Энрико уже полтора часа был в доме и медитировал, когда Альдо, работник с оливковых рощ в Дуддове, притарахтел на своем велосипеде с моторчиком и остановился прямо перед дверью кухни. Энрико выглянул сверху, из окна своей спальни. Альдо улыбнулся во весь беззубый рот, а Энрико сказал:

— Buonasera, Aldo. Perché sei venuto? Ch’è successo?[41]

Энрико был вежливым, но не слишком приветливым, потому что терпеть не мог, когда его заставали врасплох. Того, что он сам, и никто другой, был виноват в том, что к нему нельзя было дозвониться по телефону, он, казалось, просто не понимал.

Альдо не торопился. Со своей вечной, будто застывшей на лице ухмылкой он слез с мопеда и, не сводя испытующего взгляда с Анны, стряхнул пыль со своих рабочих штанов. В отличие от Энрико, который никогда не задумывался о таких вещах, Анна моментально сообразила, о чем подумал Альдо. Жена Энрико была в Германии, а на террасе сидела женщина, в шортах и сандалиях, в шляпе от солнца и с книгой в руках. Она была похожа на кого угодно, только не на гостью, которая заглянула на пару минут. Наверняка застывшая ухмылка Альдо объяснялась тем, что наконец-то появилась хорошенькая история, о которой можно будет трепаться в Дуддове дня два, не меньше.

— Carla mi ha chiamato[42], — сказал Альдо, но в этот момент голова Энрико исчезла из окна и он спустился вниз по лестнице. Вернее, не спустился — слетел. Когда он хотел, то мог быть таким же быстрым, как двадцатилетний юноша.

«Хорошо, что он не застал нас вдвоем, — подумала Анна. — Если бы мы сейчас сошли по лестнице вдвоем, было бы хуже. Но если один вверху, другая внизу — это еще куда ни шло».

Альдо сказал, что Карла позвонила и попросила передать Энрико, что она сегодня в шесть вечера прибывает на вокзал Монтеварки и просит, чтобы муж ее встретил.

— Certo, — сказал Энрико. — Конечно. Сделаю. Спасибо, Альдо. Спасибо, что ты специально приехал сюда, чтобы сказать мне это.

— На здоровье, — пробормотал Альдо. — А как же по-другому!

Анне показалось, что в его голосе прозвучало непонимание. Эти придурки-немцы живут в такой глуши, и у них даже нет телефона. Тем самым они вредят не только себе, если что вдруг случится, но и создают дополнительные хлопоты соседям.

Энрико исчез в кухне и через пару секунд появился с бутылкой просекко, которую сунул в руку Альдо.

— Передай привет своей жене! И еще раз большое спасибо.

Альдо засиял, взял бутылку, пристроил ее на багажнике, коротко кивнул Анне, сел на велосипед и уехал.

— Ну, тогда я собираюсь, — сказала Анна. — Я поселюсь в той же гостинице в Сиене, где и жила. Она не такая уж страшно дорогая, и там все о’кей. Но я думаю, что мы остаемся на связи. Я скажу, чтобы мне перевели деньги из Германии, и на следующей неделе или через неделю оформим договор. Договорились?

— И речи быть не может. Вы останетесь здесь. У нас же два дома! Этого вполне достаточно для троих человек. И вы сможете сэкономить на гостинице.

У Энрико был такой командный тон, что у Анны стало кисло во рту.

— А Карла… — Анне было чертовски неловко. — Что она подумает, если приедет, а я у вас? Хватит и того, что наплетет Альдо после того, как увидел меня здесь. Карла ведь не знает, что я хочу купить этот дом. Может, стоит осторожно предупредить ее об этом, когда вы будете одни?

— Нет, — сказал Энрико.

— Вам не кажется, что она будет потрясена, когда увидит меня здесь?

— Нет, — снова сказал Энрико, и Анна вздрогнула Это «нет» прозвучало так, словно кубик льда упал в пустой стакан.

Энрико был спокоен.

— Она не будет возражать. Можете мне поверить.

Анна ошеломленно замолчала. Что ей делать? Остаться? Или все же уехать?

Энрико, казалось, почувствовал ее нерешительность и добавил:

— Кроме того, вам нужно познакомиться. Карла любит этот дом. Но еще больше она любит сад, цветы и траву вокруг дома. Это все — ее творение. Это ее дети. Она должна знать, на кого их оставит. И для нее будет легче, если вы ей понравитесь.

— О боже мой! — Анна смахнула челку с потного лба. У нее появилось непреодолимое желание сбежать отсюда. Она хотела купить дом, но охотно бы обошлась без этого психологического прессинга.

Она повернулась и пошла на мельницу. Черт возьми, это были связи Энрико, и это была его проблема. К ней все это не имело никакого отношения. «Смотри на это спокойно, — сказала она себе. — Ты с этим мужиком не спала, значит, твоя совесть чиста. И если ты не купишь этот дом, его купит кто-то другой. В принципе, тебе должно быть до задницы, как отреагирует Карла».

Все это она говорила себе, но сама же этому не верила. Она взяла мобильный телефон и поднялась на гору, чтобы позвонить Гаральду.

Она застала Гаральда во время обеденного перерыва. Он только что сунул в микроволновку замороженный готовый обед — кенигсбергские тефтели с пятью розочками брюссельской капусты и тремя кусочками картофеля.

— Ужасная еда, — сказал он. — Хуже, чем в больнице. Но что поделаешь…

Он постарался, чтобы это не прозвучало как упрек.

«Наверное, ему не хватает меня в качестве поварихи, — подумала она. — Хотя бы так…»

Она сказала, что дом уже, считай, купила, что предварительный договор подписан. После чего сделала паузу в ожидании упреков, предупреждений или, как минимум, лекции, но их не последовало. Гаральд был очень деликатен и сказал:

— Ты все сделаешь как надо.

Это выбило оружие из ее рук. Она ожидала, что придется произносить длинную речь в свою защиту.

— А как твои дела? — спросила она.

— Все спокойно. Сюда попадают в основном туристы: кто-то на солнце обгорел, кто-то наступил на морского ежа… Собственно, я мог бы на время прикрыть практику и приехать к тебе.

Анна не верила своим ушам. Она ожидала всего, но только не этих слов. Гаральд чуть ли не мурлыкал.

— Подожди, пока я куплю дом. Пока выселятся Энрико и Карла. Потом мы сможем делать здесь все, что захотим, и ты мне определенно будешь нужен.

— Я, вообще-то, хотел приехать не только в качестве грузчика мебели. — Похоже, у него была легкая простуда.

— Я не это имела в виду.

Правда, она хоть чуть-чуть, но все-таки подумала об этом. И Гаральд это знал. Было прекрасно, когда рядом кто-то, кто быстро и без проблем может разместить светильники, заменить газовые баллоны и повесить полки. Но главное, чтобы Гаральд не явился сюда и не попытался отговорить ее от покупки дома. Она хотела, чтобы он приехал, когда все будет решено и ничего уже нельзя будет изменить.

— Тогда скажешь, когда будет пора. Если к тому времени не накатит волна летнего гриппа, я приеду.

— Очень мило с твоей стороны.

Они замолчали. Неловкость с обеих сторон была явной, и Анна закончила разговор. Говорить больше было не о чем.

Анна медленно шла назад к дому, и невольно в ее памяти всплыла история с Памелой, хотя сейчас она считала ее смешной, а свою тогдашнюю реакцию — детской и чрезмерной. Сегодня она, конечно, не стала бы топить саксофон в аквариуме. Сегодня она села бы за свой туалетный столик, уделила бы достаточно времени тому, чтобы тщательно нанести макияж, накрасила бы губы помадой, которая никогда не нравилась Гаральду, и отправилась бы на поиски Как ты со мной, так и я с тобой… Ты даже не представляешь, как это больно…

Тогда, в том проклятом году, десять лет назад, она потеряла все, что ей было дорого. Сына. И постепенно — мужа. У нее больше не было подруги, не было сестры. И дело не в Памеле. Памела была ничем и никем. Памела не была настоящей подругой. Анна просто использовала ее. Вероятно, Памела, знала это, и потому не испытывала угрызений совести. Она была невероятно удобной — безо всяких претензий и всегда под рукой. Памела была похожа на собаку, которая виляет хвостом, когда чужой человек ведет ее выгуливать.

И как-то незаметно история с Памелой сошла на нет. Гаральд и Анна почти не разговаривали. И незаданными оставались вопросы «Откуда ты пришел в такое время? Уже почти час ночи!», или «Что, так долго затянулось у фрау Ханзен?», или «С каких это пор ты ходишь играть в кегли, ты же раньше этим не интересовался?». Анне было все равно. Она не спрашивала, а он ничего не говорил. Гаральд никогда больше не упоминал имени Памелы, а Анна вообще вычеркнула ее из жизни. Иногда она даже на время забывала о ней. Для Анны ее больше не существовало.

Памела же чувствовала себя уязвленной. Конечно, она злилась из-за саксофона, но хуже всего было то, что Анна ударила ее. Этого унижения она вынести не могла. Насколько она сама унизила подругу — об этом Памела, естественно, не думала.

Но Анна была вне пределов досягаемости, и Памела не имела возможности дать почувствовать ей свою ненависть и презрение. Зато Гаральда она достала. Он валялся у нее в ногах, пытался объяснить поведение жены и купил ей новый саксофон. Но она просто не могла сделать ничего другого, кроме как перенести всю злобу на него. Он потерял свою привлекательность, потому что был женат на Анне. Она злилась, что у него был тот же адрес, что и у нее. Он мог тысячу раз уверять ее, что у него с Анной нет ничего, и даже меньше того, — она не верила ни единому его слову. Герр доктор был мужем сумасшедшей, распускающей руки женщины. Ей не хватило соображения, чтобы понять, что именно сейчас она легко могла бы победить, и она долго убеждала себя, что не может больше встречаться с герром доктором, пока окончательно не потеряла его. Ему надоели ее постоянные колкости и злоба, он был сыт по горло косыми взглядами на рынке. В глазах окружающих он больше не был отцом, потерявшим сына. Он был тем, кто спал с женщиной, которая на балу пожарной команды вечно сидела на скамейке, в то время как другие танцевали.