Сабина Тислер – Похититель детей (страница 54)

Аллора моментально разделась и залезла в воду. Ему не оставалось ничего другого, кроме как смотреть на нее. У нее было красивое тело. Тяжелая, полная лишений жизнь и постоянная работа дали лучший результат, чем фитнес.

Аллора не чувствовала его взглядов. Она погрузилась в горы пены от стирального средства, закрыла глаза и блаженно похрюкивала.

— Не торопись, — сказал он. — Я буду в соседней комнате.

В гостиной он широко распахнул дверь на террасу, и теплый ночной воздух устремился в комнату. Он вышел на террасу и глубоко вздохнул. В его ванной лежала Аллора. Эдакий Каспар Хаузер[39] женского рода из Сан Винченти.

У Кая было смутное чувство, что на него надвигается огромная проблема. Наверное, он притягивал такие создания. С самого детства. Все бездомные собаки и заброшенные кошки приходили к нему и больше от него не отходили, словно инстинктивно чувствовали, что он единственный, кто может им помочь. Птичка, выпавшая из гнезда, обязательно приземлялась у его ног. Черепахи приползали умирать к нему. А теперь Аллора. Каю стало стыдно, что ему вспомнились бездомные животные, когда он подумал об Аллоре.

Он вернулся в комнату, к своему бару. Так он называл выступ стены над глубоким окном, где выстроил в ряд бутылки с крепкими напитками. Кай взял бутылку с виски и налил себе полстакана. Первый глоток ударил ему в голову, как стрела, так что он испуганно замер, но потом по телу разлилось приятное тепло, и он успокоился.

Так, погруженный в свои мысли, он просидел почти три четверти часа. Из ванной не было слышно ни звука. Он даже подумал, не случилось ли там чего, но потом отбросил эту мысль. В конце концов, Аллора была достаточно взрослой, чтобы самой быть в ванной.

«Придите ко мне, все страждущие и обремененные…» — подумал. Эта мысль его развеселила, и он отпил большой глоток. Потом ему вспомнилась высокомерная Моника Бенедетти. Почти год назад, в жаркий августовский день она ни с того ни с сего вдруг разрыдалась у него в бюро. Это были не просто слезы. Это было море слез. Он даже начал бояться, что она высохнет изнутри, если он срочно не раздобудет бутылку минеральной воды, чтобы напоить ее… Позже она изливала ему свою душевную тоску, а он подавал ей один бумажный носовой платок «Клинекс» за другим. Она рассказала о своем друге Антонию, который как раз сегодня утром забрал свою зубную щетку и свои компакт-диски из ее квартиры. У него уже три месяца как завязался роман с какой-то Ириной, с которой он познакомился в кафе Джанны Наннини, где она ела мороженое такой величины, какое не мог съесть ни один нормальный человек, без того чтобы его не стошнило. С тех пор они каждый день вместе ели мороженое у Джанны Наннини, пока не упали друг другу в объятья в каморке под крышей, где жила Ирина.

Все это и еще больше рассказала Моника, но услышанное ни капли его не заинтересовало. Он надеялся, что она наконец прекратит проливать слезы и перестанет говорить, он утешал ее, и слушал, и кивал, и соглашался, и в конце концов она сказала, что он очень хороший человек. Настоящий друг, который приходит именно тогда, когда он нужен.

Моника пребывала в трауре целую неделю. Потом она познакомилась с Джеральдо, пришла сияющая в бюро и сказала, что ей жалко каждой слезинки, которую она пролила из-за этого stronzo[40], из-за этого Антонио.

Кай согласно кивнул в ответ на это, и Моника опять перешла с ним на «Вы», от чего отказалась или о чем забыла в период печали.

Бодо, которого он знал еще по школе и с которым у него был необременительный контакт, выражавшийся в том, что раз в полгода они вместе напивались, однажды без предупреждения появился перед дверью его квартиры в Кельне с тремя чемоданами, двумя сумками и волнистым попугайчиком Рэмбо. Бледный как смерть, невыспавшийся и без денег. Его мать умерла, и у него было такое чувство, что он потерял опору в жизни. Кай казался ему подходящей заменой: один, без детей, большая квартира. Просто идеально! Бодо жил у Кая четыре недели. Вечер за вечером телевизор оставался выключенным, Бодо опустошал одну бутылку виски за другой и рассказывал о своей жизни, многократно повторяя некоторые эпизоды. Пока Кай наконец не выставил его за дверь со всеми пожитками и волнистым попугайчиком Рэмбо. Если бы он тогда этого не сделал, Бодо, наверное, и сейчас жил бы у него.

А теперь Аллора. Аллора растрогала его. Она не была ему безразлична, как Моника, и с ней нельзя было поступить, как с Бодо. Аллору на этот свет произвели эльфы, тролли или какая-то внеземная парочка. Аллора была или подарком, или ударом судьбы. В любом случае она была проблемой.

Почти в три часа она внезапно появилась в комнате и при этом пахла, словно свежевыстиранный пуловер. Она нарядилась в его сине-зеленый полосатый банный халат и улыбалась.

— Что ты сделала со своим зубом? — спросил он.

— Аллора, — сказала она и пожала плечами.

Кай разослал на кушетке простыню, принес подушку и одеяло. В голове у него все кружилось. А виски доконало его окончательно. Ему обязательно нужно было поспать. Аллора наблюдала за тем, что он делал, с абсолютным непониманием, но не проронила ни звука.

Когда постель была готова, она сбросила халат и забралась под одеяло.

— Спокойной ночи, я разбужу тебя к завтраку. — И он вышел из комнаты.

— Аллора, — побормотала Аллора, и это прозвучало, как «спасибо».

Это был словно какой-то водоворот, словно подводное течение, которое тащило его наверх из темной глубины сна, в то время как сновидения беспорядочно кружили в голове. Только через некоторое время он понял, что лежит в своей постели, что слева находится дверь, а справа — окно, и что маленькая худая рука обняла его и другая такая же маленькая худая рука гладит его по животу. Она была теплая и мягкая, она тесно прижалась к нему, и ее дыхание касалось его затылка, словно нежное дуновение летнего ветерка. Когда он совсем проснулся и понял, что это голая Аллора прижалась к нему, то взмолился, чтобы Бог дал ему силы устоять.

— О нет, пожалуйста, не надо! Я не могу, я не хочу… Боже мой, зачем это? Что ты со мной делаешь…

Но это был не Бог, это была Аллора, чья рука гуляла по его телу, пока он не выдержал и не повернулся к ней. Его губы нашли ее губы, а его рука тоже отправилась на поиски. Когда он почувствовал мягкий пушок и его пальцы принялись медленно ласкать, Аллора тихонько запела. Это было похоже на звучание колокольчика. Словно ангельский перезвон в средневековой часовне Сан Винченти.

52

Анна проснулась, и восходящее солнце своим красно-оранжевым светом в один миг прогнало призраки ночи. Атмосфера в комнате мельницы была столь нереальной и фантастичной, что Анну моментально охватило чувство глубокого счастья. Все хорошо. Все в порядке. Ей было страшно лишь потому, что она не знала, что такое здешнее одиночество, не знала долины и не знала Энрико. Вот и все. Она посмотрела на часы. Половина шестого. Так рано. Энрико, конечно, еще не проснулся.

Она осмотрелась. Совершенно разные вещи — осматривать комнату и просыпаться в ней. Например, раньше она даже не заметила, какой здесь красивый и большой камин. Энрико вмуровал в заднюю стенку металлическую печную картинку, на которой были изображены дети, играющие на лугу. Рядом с камином в рамках висели фотографии руин. Собственно, на них были только остатки стен, заросшие травой камни и трухлявые черные балки. Она даже не могла представить, сколько потребовалось сил, чтобы создать из этого «ничего» такую красоту. Энрико был художником. Не только философом, но и тем, кто может по-настоящему создать нечто прекрасное. Очевидно, эстетика была для него крайне важна. В стены полуметровой толщины из натурального камня он то здесь, то там вмуровал маленькие каменные полки и ниши, кое-где оставил массивный дикий камень, а стену вокруг него покрыл белой штукатуркой. Он оставил в стене маленькие окошечки величиной с половину листа бумаги — в одном лежал камень необыкновенной красоты, в другом стоял крохотный цветок в такой же крохотной вазе. Перед окном на кованой цепи висел полудрагоценный камень и, искрясь, отражал солнечный свет. Перед ним стоял стол с одним-единственным стулом. Сидя за этим столом, можно было любоваться прекрасным видом, открывавшимся из окна на узкую долину и русло ручья до самой стоянки. «Это будет моим местом для работы, — решила Анна, — отсюда можно сразу увидеть, что кто-то приближается к домам».

Мельница была сплошным произведением искусства, композицией, составленной из множества мелочей. И ее создатель был художником, для которого главным являлась не практичность, а красота.

Анна медленно встала и потянулась. Странно, но она чувствовала себя отдохнувшей и свежей. Ее туфли аккуратно стояли около двери. Наверное, Энрико снял их с нее и поставил там. Она обулась и, решив еще раз осмотреть мельницу, медленно пошла по деревянным ступенькам вниз.

Это помещение было намного темнее, чем верхнее, да и вид из окна не настолько впечатлял, поскольку здесь человек оказывался лишь немного выше русла ручья. Зато это была комната, где можно было посидеть в тихий сумрачный день с любимой толстой зачитанной книгой, в удобном кресле, под уютной лампой для чтения. Маленькая ванная, примыкавшая к нижнему помещению мельницы, понравилась Анне. Она была крошечной и по-деревенски простой. Темные потолочные балки и старые маттони под потолком. Они производили впечатление защищенности, крыши над человеком, который раздевался, заходя в душ, и поэтому был бесконечно ранимым. Энрико покрыл резьбой раму зеркала над умывальником, маленькая лампа в стиле модерн давала мягкий, рассеянный свет. Здесь было совсем иначе, чем в ванной комнате в большом доме, которую освещало солнце и где человек чувствовал себя великим благодаря пространству, окружавшему его.