Сабина Тислер – Похититель детей (страница 47)
Анна была совсем слепой или ослепленной «благовоспитанностью» Памелы, которую, наверное, сама же и придумала. Все началось в то время, когда старый Хауке лежал при смерти. Он сорок лет плавал по морям, был крепким парнем, а теперь уже на протяжении нескольких недель умирал. Гаральд каждый день после обеда ездил в старый пасторат, чтобы перед послеобеденным приемом пациентов успеть осмотреть старика, сделать ему укол и не менее четверти часа выслушивать его несвязные морские байки. Он мыл его, застилал свежие простыни, ставил молоко в холодильник и делал ему бутерброды с ливерной колбасой на ужин. В этом был весь Гаральд: сельский врач и медсестра, духовник и социальная скорая помощь в одном лице. Он думал, что таким образом спасет старого Хауке от того, чтобы он в свои последние дни не попал в приют для престарелых.
То, что дружеская услуга у старого Хауке занимала много времени, Анне было понятно. То, что при этом речь шла не об
Прямо напротив дома старого Хауке жила ее подруга Памела. Она была саксофонисткой и, наверное, действительно талантливой. Она давала концерты в Хусуме, Хайде и Гамбурге, иногда также в Мюнхене, Кельне и Вене. Она играла везде, где была нужна. В церквях, концертных или спортивных залах. Ее компакт-диски продавались довольно скромно, но всего вместе хватало, чтобы она могла прокормить себя музыкой. Памела выглядела как карикатура на саксофонистку. У нее была длинная коса, которую она укладывала на голове. А если Памела терялась оттого, что нужно было идти на бал или деревенский праздник, коса преображалась в прическу а-ля Моцарт, а распущенные волосы спускались до талии. Оправа очков у нее была такой же, как в детстве: строгой, деловой, неприметной и до смерти скучной. По будням она носила блузки и черные брюки, на праздники надевала блузки и черные юбки. Обычно она носила удобные кроссовки, в которых без труда можно было бы совершать пешеходные прогулки по горному массиву Рен, а на праздники — туфли-лодочки на низком каблуке. Ее лицо не знало косметики, расплывшейся после пьянки всю ночь, мешков под глазами после чрезмерного количества шампанского, прыщей после слишком жирной еды. Для придания цвета своему лицу она признавала лишь свежий деревенский воздух, чистую воду и «Нивею». Такой была Памела. Душа-человек. Анне было с ней хорошо, она была в определенном смысле опорой. Анне нужна была такая подруга, как Памела, которая всегда рядом, когда жизнь выбивалась из колеи.
Много недель подряд Памела безропотно сносила слезы Анны и слушала одну и ту же историю о пасхальном времени в Тоскане, когда исчез Феликс. Она в сотый раз выслушивала ее, широко открыв удивленные глаза, словно не знала ее печального конца. Она была словно дневник, в который можно писать одни и те же фразы. У Анны никогда не возникало ощущения, что Памеле скучно с ней или что она действует ей на нервы. Памела обнимала ее, баюкала, словно ребенка, и давала ей выплакаться. И Анна верила в ее дружбу. Она думала, что если существует лояльность, то она, собственно, и придумана для таких существ, как Памела.
Когда Гаральд заканчивал мытье и кормление старого Хауке, то чаще всего заходил к Памеле на чашку чая. Однако Анна узнала об этом слишком поздно, когда их любовная связь длилась уже несколько недель. У Памелы не было друга, она проводила много времени в одиночестве, и чаепитие с Гаральдом вносило в ее жизнь желанное разнообразие. Она рассказывала ему о своих последних концертах, о Брамсе, Хиндемите и Бартоке, которых обожала. Гаральд обо всем этом не имел ни малейшего понятия. Музыка в его жизни не встречалась. То, что он однажды под духовую музыку смог расстегнуть нудную блузочку «а-ля маленькая Лизхен», Анна и сегодня не могла себе представить.
Афера неожиданно раскрылась в один октябрьский день, после обеда, когда старый Хауке хотел взять очки и при этом столкнул стакан с молоком с тумбочки. Стакан упал на кафельный пол и разбился. Хауке попытался собрать осколки, потому что боялся наступить на них, когда встанет с постели, но у него закружилась голова и он упал с кровати. К несчастью, лицом прямо в осколки. У него были многочисленные глубокие резаные раны, кровь капала на кровать и на ковер, а когда он поднялся — то и на стол, и на кресло. Это напугало его. Он запаниковал, принялся вытирать кровь руками, после чего стал похож на зомби, который после крестьянского праздника по случаю убоя свиней искупался в крови. Он забыл, где стоит телефон, и потащился к окну, где, стуча в стекло, стал громко взывать о помощи.
В это время мимо дома проходила Эльза Серенсен, которая шла к своим внукам. Она нянчила их каждый день после обеда с трех до восьми часов, пока ее дочь в парикмахерской в Хайде делала шестимесячные прически. Ее зять работал вахтовым методом, по две недели, на буровой платформе в Северном море.
Эльза не узнала страшную фигуру в окне. Она помчалась к ближайшему дому, к Мартинсенам, и фрау Мартинсен вызвала полицию. Полицейские, которые через пятнадцать минут приехали к Хауке и взломали дверь, сразу поняли, что все выглядит страшнее, чем есть на самом деле. Они вымыли старику лицо, уложили его снова в кровать и спросили, не хочет ли он в больницу. И тут Хауке от ужаса и отчаяния стал дрыгать ногами так, как не дрыгал ни разу за последние семьдесят восемь лет, и звать своего домашнего врача Гаральда Голомбека. Машина Гаральда стояла перед дверью Хауке, но его самого в машине не было. Этого никто объяснить не мог, и тогда его стали искать повсюду. В амбулатории его не было, дома тоже, и его ассистентка не знала ни о каких плановых посещениях на дому. Его мобильный телефон был выключен, и никто не знал, что делать. До тех пор пока Эльза, которая в деревне, как говорится, слышала, как трава растет, не высказала мысль позвонить в дверь Памелы: могло ведь быть, что господин доктор…
Памела открыла дверь в утреннем халате в нежно-зеленых цветочках, да и Гаральд был не полностью одет, когда полицейские попросили его позаботиться о старом Хауке.
Все это стало известно и обсуждалось по всей деревне раньше, чем Анна и Гаральд смогли поговорить о том, что случилось. Старый Хауке умер в тот же вечер от инфаркта. Его сердце не выдержало волнения.
На следующий день Анна пошла к Памеле. Памела улыбнулась, когда открыла дверь. Она как раз вытирала руки о кухонное полотенце. Анна тоже улыбнулась, сняла у нее с носа очки в дешевой оправе и изо всей силы ударила по ухоженному «Нивеей» детскому личику. Затем прошла мимо остолбеневшей Памелы в гостиную, где на стене висели саксофоны, сняла тяжелую стеклянную крышку с аквариума с разноцветными неонами, сняла со стены саксофон средних размеров и бросила его в аквариум. Сверкающий саксофон прекрасно смотрелся в аквариуме. Анна была в восторге. Проходя мимо пребывающей в полной прострации Памелы, она прошипела: «Никогда мне больше не звони!» — и исчезла из ее квартиры и ее жизни.
Когда Анна вечером пришла домой, Памела уже успела пожаловаться Гаральду. Гаральд, от злости красный как рак, принялся упрекать жену в том, что она ведет себя, как истеричная коза, и выставляет себя на посмешище перед всей деревней. Если Памела разболтает о ее постыдном поведении, а этого следовало ожидать, то и над ним, врачом, тоже будут смеяться. В конце концов, любовь — это как летняя гроза, которая каждого может застигнуть в открытом поле и за секунду промочить до нитки. Убежать от нее невозможно, и неизвестно, выживет ли человек, если вокруг него сверкают молнии и напряжение зашкаливает. Человек разрывается между страхом и ослеплением и вдруг оказывается один на белом свете. И он чувствует себя так, словно в него уже ударила молния и его частично парализовало. Он неспособен двигать ногами и вернуться домой. Он знает одно: он беззаботно шел по миру, то есть по открытому полю, и упрекать его за это нельзя. То, что гроза накрыла его, — не его вина. В любом случае, это не причина, чтобы так агрессивно реагировать и не только бить беззащитную женщину, но еще и топить в аквариуме ценный инструмент. Поведение Анны пошло и для жены врача абсолютно непростительно.
Анна забыла, что он еще говорил, — его монолог продолжался довольно долго. Она лишь удивлялась этому мужчине, которого, как она думала, хорошо знала, и который вдруг стал говорить, употребляя подобные сравнения, чего до сих пор не делал. И она удивлялась себе, потому что ей удалось недрогнувшей рукой налить себе виски, сесть в кресло, со скучающим видом закинуть ногу за ногу, закурить сигарету и при всем этом с интересом, как бы со стороны, наблюдать за собой. Ей было крайне безразлично, что он говорил. Вокруг нее был ледяной холод, а она даже не дрожала. Все это больше не имело к ней никакого отношения, и она вдруг почувствовала себя такой же сильной, как женщина, которая уже двадцать лет в одиночку пробивается по жизни и которую ничего уже не может так легко выбить из седла. Она смотрела, как Гаральд ходит взад-вперед по комнате, воодушевленный собственной речью и своими аргументами, и вдруг представила его голым. Вся сцена показалась ей настолько идиотской, что она рассмеялась, а Гаральд воспринял это как наглость.