Сабина Тислер – Похититель детей (страница 49)
«Она спрашивает слишком много, — подумал Энрико, — но, по крайней мере, верит всему, что ей рассказывают. Она из тех, кто чувствует себя уверенно, когда много знает о человеке». Он с пониманием отнесся к этому, поэтому продолжал:
— Они предложили мне за те же деньги работать только половину времени. Без обязательного присутствия на рабочем месте. То есть у меня были полностью развязаны руки. Я мог делать все, что хочу. Их интересовали только мои идеи.
— Да это просто фантастика! Лучшей работы и быть не может!
Энрико вынул артишоки из горшка. Он говорил медленно и был настороже, чтобы не допустить ни одной ошибки.
— Может быть, и так. Наверное, вы правы. Но я все-таки уволился. Я уже говорил… Я не играю в азартные игры, не блефую и не позволяю торговать собой. Если я называю цену, то это окончательно. И если я увольняюсь… Словом, я ушел.
Анна притихла. Что за безрассудство! Чистое безумие, если то, что рассказал Энрико, соответствовало действительности, если такое предложение действительно существовало.
Он продолжал:
— У меня было слишком много всего. У меня была квартира, большая машина, подруга, куча мебели и масса барахла в шкафу. У меня был календарь-памятка на столе и кредитные карточки в кармане брюк. У меня были регулярные доходы, постоянный адрес и жизнь, распланированная вплоть до следующего отпуска. Каждое утро в семь тридцать звонил будильник, и каждый вечер было «Тагесшау»[38]. Когда я приглашал Карлу на ужин в ресторан, это был особый вечер, хотя мы могли позволить себе питаться в ресторане хоть три раза в день. Мой телефон постоянно звонил, я всегда был на связи. Мои перспективы на будущее выглядели так: продолжать в том же духе еще двадцать лет и скучать до смерти, потом уйти на пенсию и начать жить, через два года протянуть ноги по причине инфаркта и все оставить наследникам. На моем могильном камне было бы написано: «Он никогда не знал жизни». А я этого не хотел! Поэтому увольнение пришлось очень кстати.
Энрико положил артишок Анне на тарелку и поставил рядом песто.
— Приятного аппетита!
Анна пришла в недоумение:
— А вы? Вы что, ничего не будете есть?
— Буду, но не сейчас. Я ем очень мало и редко. Я уже говорил, что стараюсь жить экономно и скромно. Когда я что-то покупаю, то беру лишь половину того, что мне нужно. И если я готовлю что-то и радуюсь этому блюду, то, когда все готово, стараюсь отказаться от него.
— Какой ужас! Никакого удовольствия! Вы же отнимаете у себя все радости жизни!
Энрико улыбнулся.
— Вовсе нет. Я доволен. А теперь не позволяйте изысканным артишокам остыть!
Анна начала есть, но она была разочарована. Уютная, мирная и романтическая атмосфера улетучилась. Она чувствовала себя ребенком, который под наблюдением должен съесть свою манную кашу.
В кухне было тихо, поэтому Анна старалась есть бесшумно. У Энрико была какая-то неопределенная легкая улыбка на губах, словно он ожидал, что в любую минуту может уйти в нирвану. «Он разыгрывает передо мной спектакль, — подумала Анна. — Как и при осмотре дома, когда он сидел на террасе с книгой в руке. Он создает декорации вокруг себя. Но почему? Это же совсем не нужно. Это он у себя дома, а не я. И я куплю дом, даже если он не философ».
— А потом? — спросила она. — Что вы делали после того как уволились?
Энрико сидел очень прямо, сложив руки на коленях.
— Я продал все. Квартиру, мебель, почти весь свой гардероб. И машину. Это была очень ценная машина, «мерседес» тысяча девятьсот тридцать пятого года. Настоящий олдтаймер, в великолепном состоянии. Я хотел купить яхту и совершить кругосветное путешествие под парусами. Питаться почти исключительно рыбой и постараться обойтись теми деньгами, что у меня были, до конца дней. Но Карла этого не хотела. Она создавала трудности. Она боялась воды и волн, шторма и ветра, боялась одиночества. Она даже ни разу в жизни не плавала на пароме в Гельголанд, потому что ей было страшно стоять на качающейся палубе. Она боялась, что утонет или умрет от тошноты и постоянной рвоты. Может быть, она была права. Потому что Карла еще боится смерти, а у меня это давно уже позади.
— Вы умеете ходить под парусами?
— Нет. Или лучше так: я еще не пробовал. Но есть же книги. И если в душе заниматься чем-то, то все обязательно получится. Ветер — это предсказуемая величина. И вода тоже. Сила, ускорение, скорость, масса — все поддается расчетам. И опасность уменьшается.
Анна очень хорошо поняла, почему Карла отказалась плавать с Энрико. Раз он неопытный яхтсмен, то она тоже бы так сделала.
— Кроме того, у Карлы была проблема, как оставить работу, потому что за полгода до этого она приняла на себя руководство детским садом. Работа ей вроде бы нравилась, но я видел, что она безнадежно ею перегружена, что это ей не по силам, и я хотел вырвать ее оттуда. Я составлял для нее служебные планы и расчеты, рассчитывал планы экономии для кухни и нашел мастеров, которые покрасили детсад и за полцены положили новое ковровое покрытие. Я мастерил деревянные игрушки, чтобы не надо было покупать новые, смотрел за детьми на игровой площадке и даже ездил в качестве куратора в путешествие в горы Фихтельгебирге. Бесплатно, разумеется. Я делал для нее все, но напрасно. Она не была создана для столь ответственной работы. Она была слишком мягкой, слишком сочувствующей. Если ребенок разбивал коленку, она плакала больше, чем сам малыш, и в панике забывала номер телефона пожарной команды. Я не мог смотреть на все это. Я пытался уговорить ее. Снова и снова. И в конце концов она тоже уволилась.
Энрико налил себе из оплетенной лозой бутыли бокал вина и залпом выпил его, в то время как Анна стойко лишь пригубила свое вино. Лицо Энрико стало ярко-красного цвета.
— А потом я купил старый автобус и переоборудовал его. Маленькая кухня, откидной столик, два стула, матрац, шкафчик — и все. Для нас и всех наших вещей было вполне достаточно. Я хотел объехать мир. Если не на лодке по морю, то на автобусе по дороге.
Несмотря на то что Энрико выпил вина, его губы пересохли. Липкая слюна собралась в уголках его рта. Анне постоянно хотелось смотреть туда, и это ужасно мешало. Такой красивый мужчина — и такая мерзость. Такая банальная мерзость.
— Невероятно, — сказала она. — Я тоже об этом мечтала. Просто уехать куда-нибудь. Плыть по течению. Не знать, что тебя ждет. Увидеть мир.
— Так сделайте это, — сказал Энрико. — Уезжайте, а не прячьтесь в долине!
— А почему же
— Старый, дребезжащий автобус сдох здесь, в Тоскане. Выше Дуддовы, на площадке, где складируют дрова. Мы не смогли ехать дальше. При всем своем желании. Я испробовал все, но автобус не сдвинулся ни на метр. Мы не могли добраться даже до мастерской в Амбре. А потом я, прогуливаясь, наткнулся на Валле Коронату с ее руинами, заросшими травой еще тридцать лет назад, и вдруг почувствовал, что это и есть мое место. Что мое предназначение может заключаться в том, чтобы восстановить мельницу и оживить ее. Жить здесь. У родника. В лесу. У истоков жизни.
— Когда это было? Я имею в виду, как давно вы живете здесь?
— Уже тринадцать лет. Я купил и реставрировал сначала Валле Коронату, а потом и другие развалины.
«Тринадцать лет… — подумала Анна. — Значит, он уже был здесь, когда пропал Феликс. А Ля Пекора находится недалеко. Пешком, наверное, минут сорок пять. Без проблем. Может, он что-то слышал, что-то видел. Может, люди в деревне ему что-то рассказывали, на базаре ведь много чего говорят…» Может, он знал что-то, что тогда показалось несущественным, а сейчас опять вспомнилось. Может быть, в то время, когда они с Гаральдом уже давно были в Германии. Энрико — это зацепка. Хорошее начало. Но она решила еще немного подождать, прежде чем рассказать о Феликсе.
Энрико поставил на стол руколу, а к ней — уксус и оливковое масло. Его движения были точными, руки не дрожали. Такие руки могли бы без проблем держать скальпель и делать филигранные разрезы. Он поставил две тарелки на стол, видимо, собирался есть салат вместе с ней. Потом сел за стол и привычно улыбнулся.
— Приятного аппетита! — сказал он.
— Приятного аппетита! — пробормотала Анна.
Какое-то время они не проронили ни слова. Анна наблюдала, как ел Энрико. Медленно, задумчиво, словно он обдумывает каждый укус. Когда он смотрел на нее, в его взгляде было что-то выжидающее, изучающее… Пожалуй, слово «высокомерное» было бы неправильным, но что-то в нем беспокоило ее. Она чувствовала себя, словно ребенок, ожидающий, что ему скажут, что делать дальше.
И вдруг она представила, что по лестнице спускается Феликс. Высокий, крепкий светловолосый молодой мужчина, загорелый, сильный и счастливый. В слишком широких штанах и в короткой футболке. Улыбающийся и говорящий: «Эй, мама, я услышал твой голос и подумал: загляну-ка к тебе». Он сейчас крепко обнял бы ее, а потом сказал: «Извини, что я не появлялся все это время. Понятно, это было нехорошо с моей стороны и, конечно, плохо для вас… Но, знаешь, тут было так классно: жизнь с Энрико в лесу, тяжелая работа… Ты знаешь, это правда то, что мне надо. А если бы вы узнали, где я, то забрали бы меня домой и снова отправили в гимназию. А я этого не хотел. Чтоб я сдох, не хотел. Не сердись, мама, о’кей?»