Сабина Тислер – Похититель детей (страница 50)
Сейчас ему было бы двадцать лет. Ее красивому, сильному мальчику…
47
Когда Анна проснулась, было темно, хоть глаза выколи. Она не знала, где находится, не видела даже собственные руки, лишь чувствовала, что лежит на матраце, на маленькой подушке и под шерстяным одеялом. Она ощупала все вокруг. Матрац лежал на земле, и больше ничего не было. Ни лампы, ни сумки, ничего. Джинсы, блуза и куртка были на ней, но обувь отсутствовала.
Боже мой, она на мельнице или в доме? Она не могла вспомнить, как добралась до постели, помнила лишь, что с какого-то времени уже не пригубляла вино, а пила большими глотками.
Она поглубже забралась под одеяло и подоткнула его под спину, чтобы преградить путь холодному ночному воздуху, но это мало помогло. Ее трясло, как на вибромассажере, а тут еще и зубы начали лязгать друг о друга.
Как долго они сидели в кухне? И о чем говорили? Проклятье, она не могла ничего вспомнить! Ни одной, даже самой маленькой подробности. В памяти была глубокая черная дыра. Просто зверская пустота. Кто отвел ее в постель? Наверное, Энрико. Он, похоже, нес ее на руках, а она спала так крепко, что ничего не заметила. Такого с ней еще не было. Обо всех ночах и вечерах она помнила. Пусть смутно, но помнила.
Она попыталась подавить страх. Ей вдруг показалось совершенно абсурдным, что она находится здесь, в этой богом проклятой долине с ее стенами, и лестницами, и ущельями… и спит в каком-то доме, о котором она мало знала. И где-то здесь был мужчина, которого она совсем не знала. Где-то здесь…
Ее мысли смешались. Придется подождать, пока станет светло. До тех пор сориентироваться невозможно. Она лежала на матраце в каком-то помещении. Это было не самое худшее. Может, фантазия опять сыграла с ней злую шутку в этой непроницаемой темноте, которая окружала ее со всех сторон, словно душное мольтоновое одеяло, не пропускающее ни капли света и воздуха.
«Завтра, — подумала она. — Завтра все будет хорошо. Завтра все выяснится. Завтра я все пойму».
И она снова уснула и не чувствовала больше ничего. Дрожь утихла, и тело ее отяжелело.
48
Гамбург, 2004 год
Эдуард Гартманн хрипел. Глаза его были закрыты, он неподвижно лежал на спине, но не спал. Карла как раз сменила ему памперсы, помыла задницу, убрала загаженную простыню и вынесла вонючий пакет с мусором на улицу. Сейчас в спальне приятно пахло свежестью и чистотой. Жалюзи на окнах и на двери балкона были опущены, а люстра еще из пятидесятых годов, висевшая под потолком посреди комнаты, испускала холодный, молочно-белый свет. Карла подняла жалюзи и приоткрыла окно. Потом включила настольную лампу на тумбочке возле отца и выключила люстру.
— Ты не могла бы подождать? — скрипучим голосом сказал отец, не открывая глаз. — Хочешь загнать меня в могилу? Иначе зачем ты распахиваешь окно настежь? Чтобы я, ко всему прочему, подхватил еще и воспаление легких?
Не возражая, Карла встала и закрыла окно.
— Чуть-чуть свежего воздуха пошло бы тебе на пользу.
Отец открыл глаза и прищурился:
— Что это за сумеречный свет? Я что, уже умер? Что, сейчас придут соседи со свечками? Или у нас нет больше денег, чтобы оплатить счет за электричество?
Карла, которая только что села на краешек кровати, вздохнула, поднялась и снова включила люстру.
— Вот так.
Карла глубоко вздохнула.
— Папа, я хотела попрощаться, мой поезд уходит через пару часов. Я еду в Италию.
По телу Эдуарда Гартманна прошла судорога, он подвинулся в постели как минимум на десять сантиметров выше и уставился на Карлу:
— Да ты же здесь только три дня!
— Три недели, папа, а не три дня! — Она провела рукой по его щеке. — Не волнуйся, мама и Сузи будут хорошо ухаживать за тобой, а осенью я снова буду здесь!
— Можешь не стараться. Осенью я уже умру. Может, умру на следующей неделе, но тебе ведь все равно. Тебе трудно подождать еще пару дней, пока я наконец сдохну, как скотина. Для тебя важнее уехать в эту дерьмовую обшарпанную Италию, ко всем этим ублюдкам и к этому грязному нищему бродяге… Как его там?
Карла не ответила.
— Ну хорошо, уезжай! Торопись убраться отсюда! Тебе наплевать на меня, тебе на родителей всегда было наплевать! Ты была паршивым ребенком, а сейчас стала паршивой взрослой!
— Я ухаживала за тобой целых три недели, папа. Днем и ночью! Я уже три года приезжаю сюда, чтобы ухаживать за тобой!
На глазах Карлы выступили слезы, и она взяла его за руку, хотя была не уверена, что тем самым не предает себя и Альфреда.
— Вот так? — пробормотал Эдуард и зевнул: — Я устал, мне надо поспать. Завтра будет трудный день.
Отец начал тихонько похрапывать, чтобы продемонстрировать, что дискуссия закончена. Ни прощания, ни рукопожатия, ни взгляда. Абсолютно ничего.
Карла наклонилась и поцеловала его в лоб.
Отец никак не отреагировал на это.
И она покинула комнату.
За дверью ее ждала сестра Сузи.
— Что он сказал?
— Ничего. Ругался. Как всегда. Ты же знаешь, какой он. А Альфред для него все равно что заноза в пятке.
Сузи кивнула.
— У тебя еще есть время, чтобы выпить глоток шампанского?
Карла посмотрела на часы, но все же пошла за ней в кухню.
Сузи поставила на стол два бокала с шампанским.
— Оставайся здесь, — сказала она. — Ты можешь жить у меня, с Берндом никаких проблем не будет. Каждый день ухаживать за папой не надо, не бойся. Мы будем сменять друг друга, кроме того я приглашу службу по уходу два раза в день, и станет легче.
— Он отпугнет любую службу по уходу, никто не выдержит его болтовни.
— Это мы еще посмотрим.
Карла всегда завидовала Сузи, которая была энергичной и решительной. Она никому и ничему не позволяла запугать себя и за свои убеждения готова была пройти в огонь и в воду. Она была фанатичкой справедливости и этим сильно осложняла себе жизнь, потому что всегда цеплялась за что-то, что считалось трудным, и постоянно у нее были какие-то судебные процессы. Она была чем угодно, только не сторонницей гармонии любой ценой, и из-за своего поведения имела больше врагов, чем друзей. Но Карла завидовала ей, потому что Сузи была сильной, а Карла — полной ее противоположностью.
— Оставайся здесь! — сказала Сузи. — Черт возьми, что ты там потеряла? Сидишь в глуши, в полной изоляции, с мужиком, который тебя не любит…
— Он любит меня!
Если и было в мире то единственное, во что верила Карла, так только в то, что Альфред действительно любит ее.
— Но он же не спит с тобой!
Карла смущенно пожала плечами.
— Да, это так, но… я не знаю, мне кажется, у него много причин…
— Каких? — упорно допрашивала Сузи.
— Не знаю, но я уверена, что ко мне это не имеет отношения.
— Вы что, не говорите об этом? Ты не говоришь ему, чего хочешь, чего тебе не хватает?
Карла покачала головой.
— Я не могу тебе объяснить, но с Альфредом о таком говорить невозможно.
Сузи отвернулась и уставилась в потолок.
— Мышка, все это — огромное сплошное говно! Эти отношения не годятся ни в каком смысле! Ты влачишь жалкое существование в лесу, без телефона, в обстановке болезненной экономии, без удовольствия, без телевизора, без друзей… Да что это такое? Тебе нужны люди, нужны развлечения, нужно заниматься чем-то сто́ящим. А больше всего тебе нужна подруга, с которой можно поговорить, пока ты не задохнулась в этом болоте!
Карла потерла ненакрашенные глаза и улыбнулась.
«Боже, — подумала Сузи, — если бы я была на ее месте, то выглядела бы, как шлюха из кица, которая три дня не вылезала из постели. А моя маленькая сестра живет с этим бесцветным лицом, хотя стоит ей чуть-чуть подкрасить глаза и нанести немного румян… С тех пор как она живет с этим мужиком, она загоняет себя в могилу. Систематически. С уверенностью робота делает то, что плохо для нее и что приносит ей несчастье».
— Да, правда, было бы чудесно, если бы у меня была подруга, — сказала Карла. — У нас царит мертвая тишина, потому что мы мало разговариваем друг с другом. А о чем говорить? Когда я возвращаюсь из Германии, мне тяжело молчать, но потом… Через пару дней я привыкаю. А через какое-то время проходит желание вообще открывать рот.
— О боже! — Сузи была в ужасе. — Одной причиной больше вернуться назад, в Германию! Прошу тебя, Карла!
Карла покачала головой:
— Нельзя. Альфред не может жить без меня, а я — без него.