Сабина Тислер – Похититель детей (страница 46)

— Карла — это ваша жена?

— Да. Мы официально не женаты, но уже много лет живем вместе.

Анна посмотрела на фотографию:

— Это она?

Энрико кивнул.

— Да. Сейчас она у родителей в Германии. Ее отец очень болен. Я надеюсь, что она скоро вернется.

У него был очень нежный, мягкий тембр голоса. Этот тренированный, мускулистый мужчина был, очевидно, очень чутким, но она снова испытывала тревогу. Энрико и женщина? Она думала, почему при всем желании не может себе этого представить, ела кекс и осматривалась.

— Красивая кухня. Лучших я не знаю.

— Вы, наверное, видели не очень много тосканских кухонь, — усмехнулся Энрико.

— А почему вы хотите продать дом?

— Жизнь стала слишком удобной, понимаете… У меня есть все, и этого становится все больше и больше. С тех пор как два года назад нам провели электричество, жизнь в долине потеряла для меня привлекательность. Я хочу жить скромнее. Мне ничего этого не нужно. Ни электричества, ни мебели, ни имущества. В принципе, даже дома. Мне приятнее находиться в пути, с одним чемоданом. Это для меня — свобода. Но Карла так не хочет.

— А куда вы пойдете, когда продадите дом?

— Без понятия. Что-нибудь найду. Пусть даже старый автобус «фольксваген», в который положу матрац. Прекрасное чувство — не знать, что будет.

— О боже! — В Анне зашевелилось чувство, похожее на укоры совести. — А что скажет ваша жена?

— Она еще ничего не знает.

— А если она захочет остаться здесь?

— Конечно, захочет. Но так не будет. И не ломайте голову над этим.

Энрико встал, сразу же вымыл обе чашки и поставил их на полку, подвешенную к потолку, которая качалась взад-вперед от каждого прикосновения, отчего посуда тихо звенела, словно играла небесная кухонная музыка.

— Мне нравится эта полка.

— Я сделал ее специально для этой кухни. К этим кривым стенам невозможно поставить ни один шкаф. Кроме того, я не люблю мебели. Итак, скажите, что вы хотите оставить для себя? Можете оставить все. Никаких проблем, мне ничего не нужно.

Что же это за человек?

— Послушать вас, так можно подумать, что вы собираетесь свести счеты с жизнью.

— Нет! — Наконец-то он снова улыбнулся. — Этого я уж точно не хочу. Наоборот. Я хочу дожить как минимум до девяноста лет, поэтому пытаюсь жить скромнее. Чтобы денег хватило как можно дольше. И вообще, если бы я собирался покончить с собой, то оставил бы дом Карле.

У Анны было такое чувство, что она знает Энрико уже много лет. И вдруг она почувствовала себя как дома. Но, в принципе, то, что говорил Энрико, было нелогичным.

— Значит, продайте дом подороже! Тогда денег хватит надолго. Я этого не понимаю!

— Нет. — Теперь он говорил почти резко. — Нет, я строю дом, я реставрирую его, я отделываю его, я делаю наброски в соответствии с собственными представлениями, я конструирую его. Мои дома — это мои произведения искусства. Это не первый дом, который я купил разрушенным и отстроил. Пока я работаю, в голове складывается цена, по которой я могу продать его. И если я нашел эту цену, то она окончательная, я ничего в ней не меняю. Я не торгуюсь. Я не веду дискуссий. И я не хочу иметь больше, чем ставил для себя целью. Я работаю быстро. И работаю хорошо. Если бы я захотел адекватной оплаты своей работы, то мои дома были бы недоступны по цене. Но для меня все заключается не в зарабатывании денег. Для меня главное — и дальше уметь жить скромно. Не более и не менее.

— Вы философ.

Этот мужчина все больше и больше втягивал ее в свою орбиту. Он начал ей нравиться. Не как мужчина, а как человек. Его мысли, его манеры произвели на нее сильное впечатление.

— О боже, — ответил он, — философ! Нет, Анна. Я читаю философские книги, конечно, но понимаю ли я их? Философия других людей чужда мне. Я не могу принять ее. Я создаю собственную философию… но, к сожалению, у меня еще не было возможности изложить ее на бумаге.

Они помолчали, потом Энрико сказал:

— Я делаю вам предложение. Возьмите свои вещи и поживите пару дней здесь. У этой долины своя атмосфера, и она должна действовать на человека постепенно, чтобы он мог понять, нравится ему она или нет, и может ли он вообще выдержать ее. Быть здесь одному — своего рода опыт по выяснению пределов собственных возможностей, Анна. Тишина сваливается, как удар молота. Никакого отголоска цивилизации, который проникал бы сюда. Ни шума машин, ни голосов, ни хлопанья дверей, ни музыки. Абсолютно ничего. А затем — темнота. Ночь здесь такая черная, какой вы, наверное, никогда в жизни не видели. И ни одной светящейся точки от дома, уличного фонаря или прожектора — ничего не пробивается сюда. Наши глаза привыкли ночью цепляться за какой-либо источник света, это своего рода надежда и уверенность, что ты не один в этом мире. Но этого здесь нет абсолютно. Каждый взгляд теряется в абсолютной черноте. Или в полном отсутствии всего. Как хотите, так и называйте. Все это захватывает и пугает одновременно. И жить здесь можно, только если искал это всю жизнь. Вы должны попробовать это, Анна. Не так важно, капает ли в доме вода из крана или какое-то окно неплотно закрывается. Я все приведу в порядок. Но выдержите ли вы одиночество — вот что имеет решающее значение.

Анна чувствовала, что он прав.

— У вас найдется стакан воды?

Анна вспомнила, что говорил Гаральд вчера по телефону. Что ей нужно обратить внимание на выгребную яму, на канализационные трубы и водопровод. Чтобы она была внимательной, чтобы ее не облапошили. Это был его мир. Это были проблемы, которые занимали Гаральда. Энрико был совершенно другим. Для него ощущения значили больше, чем работающее отопление. И вдруг у нее возникло чувство, что она стала намного ближе к жизни.

Но следует ли ей оставаться здесь? В глуши, одной, с этим чужим мужчиной? Ведь, по сути, она его не знает, она вообще ничего о нем не знает, только имя, да и это могло не соответствовать действительности. Никто не знает, где она. Да и не имело смысла сообщать адрес. Валле Короната. Что это такое, знают лишь пара стариков в Дуддове, а больше никто. Сюда даже не приходит почта. Если она останется здесь, то окажется полностью во власти этого человека. Она не знала дома и не знала леса. У нее не будет ни единого шанса, если он окажется не таким любезным, как кажется. В любом случае он сильнее ее. О бегстве можно было даже и не думать, а мобильный телефон здесь, в долине, не работает.

«Это чистое безумие, оставь это! — кричал рассудок. — Прекрасная Италия имеет свои темные стороны. Не забудь, что здесь пропал твой ребенок. Тоже в лесу, всего лишь в нескольких километрах отсюда». Но что ей было терять? Мужа, который изменял ей, жизнь во Фрисландии, которая ей надоела, и боль, с которой она не могла справиться? Если бы Энрико что-то сделал с ней, ее никогда бы не нашли. Он мог бы зарыть ее в лесу, и она исчезла бы из этого мира навсегда. Как Феликс. Может, и его закопали где-то здесь, и он истлевает под землей всего лишь в нескольких метрах отсюда. Или в пятистах метрах, или в пяти или в пятидесяти километрах отсюда. Где-то…

Может, это ее судьба, чтобы она пострадала точно так же. Может, она в свои последние секунды узнает, что произошло с Феликсом. А внутренний голос шептал: «Сделай это, останься, новая жизнь связана с новым опытом. Если ты боишься этого, надо было остаться во Фрисландии».

— Ну? — спросил Энрико.

— Я считаю ваше предложение великолепным, — сказала она, и ее напряжение спало, потому что она приняла решение. — И если вам это не помешает, то я с удовольствием останусь на пару дней. Но только если вам это действительно не в тягость!

— Когда покупают машину, то нужно сделать пробную поездку. Если покупают дом, то нужно пожить в нем для пробы. По-другому нельзя.

— О’кей. — Анна встала. — Тогда я сейчас поеду в Сиену и заберу свои вещи. Может, что нибудь привезти на ужин?

— Немного овощей было бы неплохо.

— Хорошо. — Анна вышла из кухни. После темноты в кухне солнечный свет просто ослепил ее. Она кивнула: — Тогда пока.

— Пока, — повторил Энрико и исчез в доме.

Анна медленно шла к машине и не верила, что все это происходит с ней.

В Сиене она купила пару артишоков, салат и помидоры, к ним половину пекорино[36] и сто граммов свежего соуса песто.

Затем пошла в свою комнату в гостинице, чтобы собрать вещи. Когда она закончила сборы, было уже два часа, но девушка за столом регистрации была очень любезна и не засчитала этот день, хотя Анна и выписалась так поздно. Когда она платила за проживание, то вспомнила, что так и не вытащила картинку с ангелочками из-под кровати и не повесила ее обратно на стену. А сейчас уже было слишком поздно. Она не сказала ничего, сдала ключ и вышла из гостиницы. Кто знает, может, она еще вернется сюда. А может быть, и нет.

Сев в машину, она включила мобильник и на дисплее увидела, что Кай уже много раз звонил ей. Она позвонила ему. Он сразу же взял трубку. Ему стало легче, когда он услышал ее, словно она уже месяц как потерялась в джунглях и наконец — живая! — появилась снова. Это обрадовало ее, и она согласилась встретиться с ним на Пьяцца Индипенденца.

45

Она издали увидела, как он идет к ней легкой походкой, с обаятельной улыбкой, в своем несколько широковатом костюме, в котором было что-то трогательное, и на какой-то момент задумалась: а не лучше ли поехать в долину только завтра? Завтра еще было не поздно, а у нее был бы вечер и целая ночь с Каем, и она наконец смогла бы дать волю чувствам и ощутить то, о чем мечтала с тех пор, как Гаральд закрутил роман с ее бывшей подругой Памелой. Памела… Послушная, милая, всегда готовая помочь, Памела-всегда-втвоем-распоряжении, Памела, говорящая «боже-как-я-хотела-бы-хоть-раз-выглядеть-так-хорошо-как-ты». Незаметная Памела, которую никто не приглашает на танец. Памела, о которой она всегда думала, что если ее высадить с двадцатью оголодавшими заключенными на необитаемый остров, то и тогда ни один из них на нее не позарится. Памела была надежной, как банк. Памелу можно было попросить поливать цветы, выводить собаку погулять и готовить мужу еду. И можно было спокойно ехать в отпуск. Она могла бы оставить Памелу ночевать в одной комнате с Гаральдом, если в этом была необходимость. И вот такое. Какая наглость! Подобное невозможно было даже представить.