Сабина Тислер – Похититель детей (страница 31)

Эдит вернулась в спальню. Альфред лежал на кровати с закрытыми глазами и широко открытым ртом. Она склонилась над ним, но не заметила и искорки жизни, дыхания тоже не было слышно.

Ее крепкий муж, который мог открутить любой винт, мог валить деревья, строить сараи, ловить взбесившихся быков и поднимать обломки скал, умер вот так, сразу.

Прошло минут двадцать, прежде чем появился доктор Шеффлер. Он быстро обследовал Альфреда и покачал головой.

— Все, уже ничего не сделаешь, — сказал он. — Он умер мгновенно. Против этого нет спасения. Когда сердце вот так останавливается, врач бессилен.

В этот момент Эдин начала кричать. И кричала несколько минут. Так громко и так пронзительно, что никто из присутствующих не мог этого выдержать. Близнецы стояли в дверях, бледные и испуганные, Рольф теребил пальцы и страшно косил, а ребенок плакал в одиночестве в колыбельке на кухне.

Доктор Шеффлер удерживал Эдит, которая порывалась крушить все вокруг, и наконец ему удалось сунуть ей в рот успокоительное. Эдит выплюнула таблетку прямо в зеркало для бритья, висевшее в спальне. Таблетка сначала прилипла к зеркалу, а потом медленно сползла вниз.

Через пятнадцать минут Эдит перестала кричать, и доктор ушел. Она уложила ноги Альфреда на кровать, заботливо укрыла мужа одеялом, убрала с его лба прилипшую прядь волос и сказала, обращаясь к покойнику:

— Я тебе никогда не прощу, что ты оставил меня в беде.

Потом она обернулась к детям, испуганно стоявшим в комнате и с ужасом наблюдавшим за этой сценой.

— Ваш отец мертв, — сказала она. — И уже, наверное, попал на небо. Не волнуйтесь, ему, конечно, там хорошо, и с этого момента он с неба будет смотреть, как вы себя ведете.

— Но как же он может быть на небе, если лежит здесь? — спросила Луиза.

— Да, как такое может быть? — поддержала ее Лена.

— Его душа на небе, — пояснила Эдит. — То, что здесь лежит, хотя и папа, но это уже не папа.

Рольф кивнул и вытер слезы с глаз, которые страшно косили.

— Иди и принеси ребенка, — сказала мать. — Я думаю, мы назовем его Альфредом.

«Они даже не дали мне собственного имени, даже этого не сделали», — с горечью подумал Альфред, перед тем как забыться крепким коротким сном.

Карла проснулась в пять утра, когда он завел двигатель. Шел легкий снег. «На автобане будет скользко», — подумала она. Ей вспомнился вчерашний вечер и ночь, и она чуть не расплакалась. Она во всем виновата. Она все испортила. Она вот так взяла и уснула. Наверное, он обиделся, что она не стала слушать дальше. И, конечно, расстроился из-за того, что она заснула раньше, чем он успел приступить к ласкам. А эта ночь могла быть такой прекрасной!

— Доброе утро, принцесса! — сказал он, увидев, что она проснулась, и улыбнулся. — Хорошо выспалась?

— Мне очень жаль… — пробормотала она.

— Из-за чего? — Он или в самом деле удивился, или только притворялся.

— Что я заснула. Когда ты рассказывал.

— О чем речь, никаких проблем!

Он говорил серьезно. Она почувствовала это и немного успокоилась.

— Сегодня я продам машину, — сказал он. — У меня уже есть три человека, которые хотят ее купить.

— За сколько? — спросила она.

— Восемь тысяч.

Она наморщила лоб:

— Так мало? Ведь такие машины — настоящая редкость.

— Да, но большего она не стоит. Восемь тысяч. И я буду доволен.

Альфред, чувствуя, что дорога скользкая, ехал медленно и осторожно. Карле по-прежнему хотелось спать, и она закрыла глаза. За этим мужчиной она готова пойти на край света. Она не могла представить себе ситуацию, с которой бы он не справился.

Энрико

29

Сиена, июнь 2004 года

Медленно и обстоятельно он влез в шорты и вышел на террасу. До Кампо было недалеко, и высокая башня Палаццо Пубблико заметно возвышалась над крышами домов, похожими на коробки. Кай зажег сигарету и сел. Солнце опускалось буквально на глазах и с минуты на минуту приобретало все более интенсивный оранжевый оттенок. Внизу, на Виа деи Росси, солнечного света не было уже часа два.

Небо было раскаленным. Оранжевые, розовые и фиолетовые краски переходили друг в друга. На картине это выглядело бы невыносимой комбинацией в стиле китч, но в реальности было так прекрасно, что даже дух захватывало.

Он любил эти тихие минуты в своей маленькой квартире под крышей дома. Две комнаты, кухня, ванная, терраса — и все это бессовестно дорого. Цены в Сиене были как в Нью-Йорке.

Кай Грегори был рослым, атлетически сложенным мужчиной, которого сейчас, в его сорок пять лет, начинавшее образовываться маленькое брюшко делало лишь человечнее и привлекательнее. Постепенно седеющие волосы приятно контрастировали с загорелым лицом. Последнее имело причины скорее генетического характера, нежели благодаря тому обстоятельству, что он старался поймать каждый солнечный луч. Его близко посаженные глаза придавали лицу характерное выражение, что не позволяло поставить его на одну доску с фотомоделями-мужчинами из каталогов универмагов. Кай ненавидел свои очень большие ноги, поэтому даже в жаркие летние месяцы Тосканы постоянно носил закрытые полуботинки. Сандалий в его шкафу не было.

Кая было видно издалека, когда он заходил в ресторан, его сразу же замечали в любом магазине, и ни одна итальянская мамочка не решалась втиснуться перед ним без очереди. У врачей его обслуживали вежливо, причем независимо от того, как он был одет, с первого взгляда принимали скорее за аристократа, чем за неудачника.

Все это в общей сложности скорее облегчало, чем усложняло его жизнь, и Кай умел ценить это. Особенно то, что ему даже не надо было напрягаться, чтобы пофлиртовать с кем-нибудь, — женщины сами пытались завязать с ним знакомство, что он находил крайне удобным и приятным обстоятельством.

За тридцать лет активной сексуальной жизни он не мог пожаловаться на недостаток возможностей, и если таковые выдавались, то не упускал ни одной, что очень быстро создало ему авторитет мачо. Для него это было скорее комплиментом, чем оскорблением, и он чувствовал себя в этом образе очень комфортно.

Лишь один-единственный раз он позволил себе увлечься и сделал предложение руки и сердца одной нежной брюнетке с родинкой размером с пфенниг на левой щеке. Она умела смотреть таким проникновенным взглядом, что у него отнимался язык и на глаза наворачивались слезы. Она, со своей стороны, краснела как рак, хватала под столом его руку, засовывала ее себе под юбку и страстно шептала: «Ты об этом никогда не пожалеешь».

Он пожалел об этом уже через семнадцать месяцев. Пока она обучалась флористике, он изучал экономику производства, и вскоре ему до тошноты надоело разговаривать за ужином о «футлярах с цветами во мху на сетке из тонкой проволоки». В гостиной с потолка свисали засушенные букеты, которые она периодически опрыскивала цветными автомобильными лаками, везде стояли горшки с пахучими цветами, на окнах висели цветочные венки, на каждом свободном месте увядали цветы всевозможных размеров и во всевозможных вазах, а в раковине гнили остатки цветов и забивали слив своей вязкой, мутной и вонючей слизью.

Вероника каждый вечер прикладывала к родинке влажные листья шалфея и уже через пять месяцев больше не спала с Каем.

Однажды после обеда он неожиданно пришел с работы раньше и обнаружил ее в супружеской постели с раздвинутыми ногами, а перед ней — стоящего на коленях юнца в клетчатых боксерских шортах и с необыкновенно густыми и безвкусными усами. С уголков его губ капала слюна. Он таращился на нее не отрываясь и с явным интересом, а вид у него был такой, словно он собирался брать из влагалища Вероники мазок на наличие рака.

Кай был настолько ошарашен, что оказался не в состоянии хотя бы раз врезать юнцу по физиономии. Не говоря ни слова, он вышел из спальни, но увиденное отпечаталось в его мозгу, словно горящая сигарета на предплечье пытаемого.

С того дня он больше не мог смотреть Веронике в глаза. Ее лицо казалось ему экраном, на котором шел один и тот же отвратительный фильм. Последовавший за этим развод был тяжелым, поскольку он не соглашался даже говорить с женой.

После этого Кай переехал в Кельн, в трехкомнатную квартиру с отдельной террасой на крыше и личным местом в подземном гараже. В квартире не было ни одного растения, только стекло и хром, приглушенное освещение и элегантный серый ковер на полу, на котором отпечатывался каждый шаг. Самыми важными приборами в квартире были щетка для мойки окон и пылесос. Кай работал в преуспевающей фирме по торговле недвижимостью, вел интенсивную половую жизнь с часто меняющимися партнершами, и в ящике кухонного стола у него не лежало ничего, кроме презервативов и бумажных носовых платков. С некоторых пор ему даже стало лень записывать фамилии и номера телефонов женщин, с которыми он провел выходные.

Он узнал, что Вероника, пребывая в круизе с очередным любовником, ночью во время шторма упала за борт и утонула. Эта новость заинтересовала его так же, как сводка погоды могла бы заинтересовать приговоренного к смерти за пять минут перед казнью. Однако в своей суперсовременной кухне он в одиночестве отметил это событие несколькими бутылками шампанского, потому что теперь не надо было оплачивать ее содержание[17].

Головная боль на следующий день была последним напоминанием о Веронике, после чего он никогда больше о ней не думал.