Сабина Тислер – Похититель детей (страница 30)

С некоторых пор их мать стала чувствовать себя не очень хорошо. Ей сейчас уже семьдесят пять, и Альфред поселил ее в доме престарелых в Гамбурге, где за ней как минимум прекрасно ухаживают.

На Карлу семья Альфреда произвела огромное впечатление. Несмотря на то что мать вырастила детей практически одна, все они получили высшее образование и не утратили связей друг с другом. Эта семейная сага успокоила Карлу, и она почувствовала себя рядом с Альфредом еще лучше.

— У тебя есть дети? Ты женат? — наконец решилась спросить она, и это был главный вопрос.

— У меня два прекрасных сына, — сказал он и улыбнулся. — Старшему сейчас двадцать один год, а младшему — десять. Они пока живут с матерью, с которой я, к сожалению, отношений не поддерживаю. Поэтому я уже целую вечность не видел сыновей. Надеюсь, что все изменится, как только они съедут из дому.

То, что Альфред в тридцать шесть лет вряд ли мог быть биологическим отцом такого взрослого сына, ей даже в голову не пришло. Она смотрела на блестящее в лунном свете море, на звезды, и глаза у нее начали закрываться. Она поуютнее закуталась в шубку из искусственного меха и была очень рада, что надела ее. И как-то незаметно она уснула. Альфред так ни разу и не прикоснулся к ней.

Дыхание Карлы стало ровным и глубоким, и Альфред понял, что она уснула. Для него это было очень кстати: наконец можно перестать выдавать придуманные истории, рассказывать которые получалось у него все легче и легче. Почему он не сказал Карле правду о себе и своей семье, и прежде всего об отце, — он и сам не знал.

Отец Альфреда, которого тоже звали Альфред, был простым крестьянином, который любил свою семью больше всего на свете. Однажды майским утром тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года, когда он как раз работал в поле, прибежал его девятилетний сын Рольф с криками: «Мама, мама!»

— Что с мамой?

— Она кричит, — заплакал Рольф, — она плачет, и у нее совсем красное лицо.

Глаза Рольфа страшно косили. Такое бывало, когда он чувствовал себя неуверенно, чего-то боялся или сильно нервничал.

— Акушерка пришла?

— Никого нет, — плакал Рольф. — Близняшек тоже нет. Мама послала их позвать фрау Боземанн, но они еще не вернулись.

Альфред поцеловал Рольфа и взял его за руку.

— Идем. Нам надо спешить.

Эдит лежала на полу кухни в луже зеленых, отвратительно пахнущих околоплодных вод. Лицо ее было уже не красным, а белым как мел, и она судорожно дышала, словно рыба, выброшенная на берег. Альфред осторожно поднял ее на руки и удивился, что она не сопротивляется. Обычно она оборонялась. Против любой фразы, любой ласки, и прежде всего — против любой опеки. Просто взять ее на руки — это было все равно что изнасиловать.

— Черт возьми… — пробормотала она, когда Альфред нес ее на кровать.

«Наверное, ей очень плохо», — подумал Альфред и почувствовал, как любит ее. Чувство, которого он уже целую вечность не испытывал. Когда он несколько месяцев назад набросился на жену и вошел в нее, это была не любовь, лишь похоть и желание хоть на пару секунд заглушить ощущение собственной ненужности и одиночества.

Альфред взял Эдит за руку, со страхом прислушался к ее тяжелому дыханию и прошептал: «Что мне делать? Скажи, я все для тебя сделаю…» В этот момент по лестнице уже поднялась фрау Боземанн в сопровождении близняшек, которые были еще бледнее, чем их рожающая мать.

Альфред испуганно выронил руку Эдит и послушно выполнил команду Генриетты Боземанн, приказавшей ему и близняшкам убираться из комнаты. Альфред еще успел увидеть, как Генриетта отбросила одеяло и засунула Эдит два пальца между ног, во влагалище, чтобы проверить раскрытие матки. Он затрясся от ужаса и выскочил из комнаты.

Генриетта потребовала подать чистые полотенца, свежие простыни, кипяченую воду и горячий чай. Альфред принес все, что она пожелала, и успокоил детей. Он попытался отослать их в постель, но безуспешно. И только когда им наскучило сидеть на корточках перед закрытой дверью, они ушли. Рольф остался. Он сидел рядом с отцом на верхней ступеньке лестницы. Его глаза косили. У Альфреда сложилось впечатление, что мальчик понимает, что происходит за закрытой дверью комнаты. Они сидели рядом, словно заговорщики.

Альфред заплакал, услышав крики жены, и Рольф положил голову ему на плечо. Альфред не видел, плакал ли он тоже.

Под утро оба уснули. Разбудил их пронзительный голос Генриетты, которая держала в руках крохотного младенца, завернутого в полотенце.

— Мальчик, — гордо сказала она, словно это была только ее заслуга.

— Наконец-то, — всхлипнул Рольф, — наконец-то, наконец-то, наконец-то у меня есть брат!

Эдит поспала пару часов, а Альфред пока сварил детям на обед картошку и яйца. Ребенок лежал в колыбельке, которую Альфред сам вырезал из дерева. Каждый, кто проходил возле люльки, толкал ее, так что она все время качалась туда-сюда. Малыш был доволен. Он хрюкал, сосал большой палец и не требовал особого внимания. Если он плакал, близняшки по очереди клали его к себе на колени и качали, напевая «баю-баюшки-баю».

Но очень скоро им это наскучило. Только Рольф брал маленького брата на руки, шептал ласковые слоен и несчетное количество раз целовал его маленькое круглое личико, пока малыш снова не засыпал.

К вечеру Эдит встала с постели, отправилась в сарай, подоила коров и только после этого зашла в кухню, чтобы приготовить ужин. Рольф сидел у окна, держа ребенка на руках. Он улыбнулся матери.

— У меня есть братик, — снова и снова повторял он, — наконец-то, наконец-то, наконец-то у меня есть брат!

Он ласково щекотал ребенка и обцеловывал его маленькие пальчики.

— Да оставь ты его в покое, — сказала Эдит, качая головой, и принялась убирать со стола, где все еще стояли остатки обеда.

— Он смеется! Смотри, мама, он смеется! — Рольф был вне себя от счастья.

— Грудные дети не умеют смеяться, — ответила Эдит, убирая грязные тарелки в мойку. — Они могут только кричать и плакать.

Она пустила воду в мойку, подошла к Рольфу, взяла у него ребенка, села, расстегнула блузку, приложила ребенка к своей плоской, исхудавшей груди и сунула ему сосок в рот. Рольф смотрел на это как зачарованный, но и со стыдом, потому что никогда прежде не видел грудь матери. Младенец сосал грудь, а Эдит не обращала на старшего сына никакого внимания.

— А ему вкусно? — тихо спросил он.

— Нет, — сказала Эдит, — но грудным детям это неважно.

Ночью она три раза вставала, потому что спеленатый комочек плакал. Он жадно хватал ее грудь и пил молоко с такой силой и жадностью, что у нее даже перехватывало дыхание. При этом она вспоминала ту ночь, когда Альфред после многих месяцев воздержания нащупал ее тело под толстым, слишком теплым одеялом. И она не отбивалась, как обычно, а просто позволила ему делать с собой все, что захочется. В глубине души она даже наслаждалась этим, но одновременно просила у Бога прощения. Однако он не услышал ее молитв, а покарал этим свертком, который высасывал из нее остатки жизненных сил. Она согрешила. Как и с остальными тоже. И наказание будет длиться двадцать лет или больше. Вначале были бессонные ночи и сознание того, что не придется спокойно спать на протяжении долгих месяцев, потом снова детские болезни, страхи и заботы. Которыми Бог наказывал ее каждый день.

Во время беременности она заставляла себя каждый день по три раза читать молитвы, чтобы святая Богородица сжалилась над ней и позволила хотя бы в четвертый раз избежать материнства. Три молитвы — это было долго, и у нее каждый день недоставало на это времени, но она была упрямой и молилась. На протяжении девяти месяцев. Что она обещала Создателю, то и выполняла.

Генриетта Боземанн сразу же после родов взвесила младенца, обмерила его, обмыла и как могла обследовала. Насколько она могла судить, ребенок был здоров и не пострадал от отравления околоплодными водами. Но, считала она, следует подождать. Последствия могут наступить через несколько месяцев или даже годы спустя.

Эдит не хотела этого ребенка, а когда услышала мнение акушерки, то чувств к нему у нее стало еще меньше. Она чувствовала, что этот ребенок принесет семье одни лишь заботы и беды.

В то первое утро с ребенком в доме она лишь часов в пять утра впала в глубокий сон, пробудить от которого ее не мог никакой плач. И из-за этого она не услышала мужа, который тихо звал на помощь, потому что сил громко кричать у него уже не было.

Когда в семь утра зазвонил будильник, Альфред, который в это время обычно был уже в поле, сидел, согнувшись, на краю кровати. Когда она положила ему руку на спину, собираясь спросить, что случилось, он прошептал: «Вызови врача. Быстро».

И потерял сознание.

Эдит восприняла ситуацию как абсурдную и растерялась. Она натянула халат, подровняла концы пояса, на что ушло секунды четыре, тщательно завязала его и только потом побежала по узкой лестнице вверх, в комнатушку под крышей, где спал Рольф, и растолкала его.

— Беги к доктору Шеффлеру! Пусть придет поскорее, папе плохо.

Рольф протер глаза и недоверчиво посмотрел на нее.

— Ребенок?

— Речь не о ребенке, а о твоем отце! Бегом, черт бы тебя побрал, поторопись!

Рольф выпрыгнул из постели, кое-как напялил брюки и пуловер. Больше всего времени заняло надевание ботинок. Но уже через несколько секунд он промчался вниз по лестнице и выскочил из дома.