S.V. Redkin – Великий дирижёр (страница 3)

— Это так, — с гордостью сказала Лидия. — Я могла бы стать первой американской арфисткой, которая сыграла бы для этих бедных людей. Я могла бы изменить историю, и, Бог знает, может, всё могло бы сложиться иначе, если бы я попала в тот тур.

Себастьян достаточно хорошо знал свою мать — бывшую профессиональную арфистку, переставшую выходить на сцену примерно с тех пор, как он себя помнил, — чтобы не спрашивать, почему она так и не получила место в оркестре в 1965 году, и что именно могло бы сложиться иначе, стань она его частью.

Он знал, что Лидия отыщет тысячу и одну причину, почему мир был к ней несправедлив, и как мужчины, включая «твоего никчёмного отца», разрушили её перспективы стать величайшей арфисткой в мире. Несмотря на то, что они оба жили в доме, которым владел покойный отец Себастьяна, Стивен Коупленд, и который он им оставил вместе с деньгами, позволявшими оплачивать все счета, Лидия по-прежнему считала свой брак с «человеком, который ничего не смыслил в музыке», величайшей ошибкой своей жизни.

— Не стой столбом, сходи свари яйца, пока не начал заниматься. Марте никогда не нужно ничего повторять. Она делает всё раньше, чем я успеваю подумать. — Голос Лидии настойчиво втискивался во вторую часть концерта, звучавшую в голове Себастьяна. — Мне нужно, чтобы ты днём заехал за таблетками, а ещё у нас заканчиваются овощи. Не забудь купить мяса на ужин, и на этот раз возьми бутылку приличного вина, а не то дешёвое пойло, что ты притащил на днях. Ты меня слышишь?

Она окинула взглядом одежду Себастьяна — старую гавайскую рубашку и штаны карго.

— И, ради всего святого, постарайся надевать что-нибудь приличное, когда находишься в доме, хорошо? Что с тобой сегодня такое? Ты же музыкант. — Она театрально вздохнула. — Вот я тут разглагольствую о том, чтобы не заводить детей. Какая же я глупая. Какие дети, Господи прости? Да ни одна женщина в мире даже не подумает связаться с тобой, если ты будешь продолжать одеваться как бродяга.

— Да, мама.

— И витамины свои не забудь принять. Или я должна всё за тебя помнить?

Себастьян выждал момент, чтобы убедиться, что от Лидии не последует новых указаний, но, заметив, что её внимание снова приковано к телевизору и, как обычно, захвачено «говорящими головами» на экране, он тихо вышел из комнаты.

Настало время ежедневных занятий. После того, как Себастьян сварил яйца, он спустился в подвал и, пройдя через прачечную, вошёл в «святая святых» — единственное место в доме, где его оставляли совершенно одного, где он мог делать, что хотел, и где его ждала виолончель.

Пол и стены этого «алтаря музыки» были покрыты старыми персидскими коврами, которые отец Себастьяна привёз из своих командировок на Ближний Восток. Стивен, инженер-нефтяник, много путешествовавший по работе, был известен как большой ценитель уникального ткацкого мастерства, распространённого только на Востоке.

У Себастьяна остались тёплые воспоминания об отце — человеке, который всегда был полон оптимизма, крутил пластинки The Beatles, когда Лидии не было дома (она терпеть не могла «эту дрянь»), и который неожиданно умер от сердечного приступа в возрасте пятидесяти лет.

Смерть отца стала тяжёлым ударом для Себастьяна, но она сблизила его с братом Полом, с которым он раньше почти не общался. Пол олицетворял собой всё то, что Лидия хотела видеть в сыне — он был аккуратным и организованным. Себастьян же был полной противоположностью брата. Ему никогда особо не было дела до своего внешнего вида, что раздражало Лидию – абсолютную перфекционистку. Она много занималась с сыном музыкой, чтобы «врождённая лень» Себастьяна не помешала ему двигаться вперёд на этом поприще, и «пожертвовала сотней часов» своего безраздельного внимания ради его занятий. В их доме никогда не устраивали ночёвок для друзей, а Себастьяна никогда не приглашали к одноклассникам, потому что у него никогда не было времени ни на что, кроме музыки.

Себастьян осторожно поставил всё ещё дымившуюся чашку кофе на старый стол, заваленный кипами нот. Он замер неподвижно посреди комнаты с закрытыми глазами, дожидаясь, пока закончится вторая часть концерта, всё ещё звучавшая у него в голове. Как только воображаемый Мстислав Ростропович опустил смычок, Себастьян открыл глаза и улыбнулся. Ростропович, воображаемый или нет, никогда не подводил его и всегда настраивал на нужный для занятий лад.

Он взял чашку с кофе и сделал несколько глотков, наслаждаясь напитком. Закончив, он поставил чашку обратно на стол и перевёл взгляд на большой, старый, потрёпанный, но прочный футляр для виолончели с семью серебряными застёжками, стоявший рядом с его стулом и пюпитром. Внутри футляра находилась самая ценная в жизни Себастьяна вещь — виолончель, на которую он потратил половину денег, оставленных отцом, едва достигнув возраста, достаточного для того, чтобы самостоятельно принять чрезвычайно трудное решение о покупке подходящего инструмента. На этот раз Лидия согласилась с его выбором.

Себастьян немного размялся: покрутил плечами и потянул их — третья часть концерта уже играла у него в голове.

Он медленно отстегнул застёжки футляра и открыл крышку. Внутри, на месте, была его виолончель Helmuth Keller & Son, «Галина» — названная в честь жены Мстислава Ростроповича. В тот момент, когда Себастьян впервые увидел эту виолончель, он понял, что она особенная. Её красота была достойна имени жены величайшего музыканта. Себастьян осторожно коснулся грифа и провёл пальцами по обечайке, вниз к эфам, корпусу и подгрифку.

— Здравствуй, Галина, — тихо сказал он с мечтательной улыбкой. — Скучала по мне?

Себастьян до сих пор помнил свою первую виолончель из немецкого дерева, сделанную в Шанхае. Это был уникальный инструмент, занимавший особое место в его сердце. Но «Галина» стала для него настоящей спутницей жизни - инструментом, с которым он создавал свою собственную музыку.

Сначала - самое главное.

Себастьян достал из футляра смычок. С помощью маникюрных ножниц он отрезал торчащий конский волос. Затем натянул оставшийся волос и натёр его канифолью. Ему нравилось использовать ту, в которую, как говорили, были добавлены частички золота, которые, правда, невозможно было увидеть невооружённым глазом, но сама эта идея приводила Себастьяна в восторг. Его раздвижной стул стоял там, где углы ковров почти сходились, оставляя достаточно открытого паркета, чтобы поставить упор-шпиль для виолончели. Себастьян не хотел портить отцовские ковры. Он отрегулировал шпиль «по-русски», чтобы «Галина» располагалась почти горизонтально относительно его груди — так было удобнее для правой руки со смычком – это давало более насыщенный и мощный звук.

Прижав «Галину» к груди, Себастьян дождался, пока в его голове закончилась третья часть концерта — каденция соло на темах из предыдущих частей. Он сделал свою обычную разминку (упражнения на контроль пальцев, разогрев запястья правой руки, упражнения на крещендо и диминуэндо на открытой струне), затем потянулся к метроному, стоявшему на столе, и легонько толкнул маятник.

Себастьян закрыл глаза, прислушиваясь к ритмичным щелчкам, ощущая растущее волнение, которое всегда испытывал перед игрой, затем глубоко вздохнул и начал с упражнений на трели и вибрато, прежде чем перейти к гаммам.

Он удвоил скорость, отыгрывая по четыре активных пассажа для каждого элемента в своей обычной медитативной и размеренной манере. Затем, чтобы стимулировать мозг, он исполнил часть одной из сюит для виолончели Баха — сегодня, согласно установленному им порядку, это была Сюита № 4 ми-бемоль мажор.

Теперь настало время для его шедевра. Произведения, появление которого изменит мир музыки. Того, что наверняка изменит и его жизнь, но… миру придётся подождать, пока у него не будет всего необходимого, чтобы представить своё творение должным образом.

Глава 3

Эта пятница в офисе была на удивление спокойной. Поздоровавшись, как обычно, с фотографией родителей на столе, Кристин выпила чашку кофе и принялась за работу с документами. До выходных ей нужно было закончить несколько рапортов, и, хотя от этого гора бумаг на столе Кристин не должна была сильно уменьшиться, «разделаться» с ними всё равно было приятно.

Она закрывала дело об убийстве — молодая женщина была застрелена в своей квартире какими-то бандитами, которым был должен её парень — и готовилась к выступлению в суде. Кристин просматривала свои показания, когда зазвонил телефон. На экране высветилось имя её бабушки.

Кристин знала причину звонка — Вероника Харт звонила узнать, придёт ли внучка на обед в субботу. Кристин несколько раз отменяла встречи, ссылаясь на свою занятость, но это было правдой лишь отчасти. Она знала, что бабушка с дедушкой волнуются, что их внучка работает в условиях постоянного стресса, что она всё ещё одинока, и хотят убедиться, что у неё всё в порядке. Кристин ценила их заботу, но ей было трудно выдерживать долгие разговоры о поисках спутника жизни. Бабушка и дедушка с пониманием отнеслись бы к любому решению Кристин, даже если бы выяснилось, что она предпочитает женщин. Поначалу это её забавляло, но затем Кристин поняла, что они говорят серьёзно. Бабушка с дедушкой, должно быть, подозревали, что отсутствие у Кристин каких-либо романтических или сексуальных отношений с мужчинами означает, что она, скорее всего, «играет за другую команду или не играет вообще».