S.V. Redkin – Великий дирижёр (страница 2)

— Затем один из моих педагогов предложил мне участвовать в конкурсах, чтобы я могла совершенствовать мастерство в соревновании с другими детьми и объективно оценить свой уровень.

— И?

— Что ж, я участвовала в них, и я была…

— Кем была?

— Намного лучше, чем все остальные, — сказала Кристин и снова отпила воды. Горло по-прежнему было пересохшим. Кондиционер всё ещё работает? — Итак, настал момент, когда я была готова выступать на серьёзных международных конкурсах… гм, мне нужны были деньги на поездки, и мои родители делали всё, чтобы эти поездки состоялись.

Кристин заметила, что доктор Корпачефф делает какие-то пометки своей серебряной ручкой в кожаном блокноте, и пыталась угадать, какая часть уже рассказанной истории заслуживает столь пристального внимания и может помочь решить проблемы Кристин на работе.

Будучи детективом отдела убийств, Кристин носила с собой стандартный карманный чёрный кожаный блокнот, куда записывала важные детали дел, над которыми работала, и значимые подробности из интервью с людьми, вовлечёнными в её расследования. Во время подготовки детективов её учили, что сотрудники полиции всегда должны стремиться делать точные и подробные записи. И, что важно, их следует делать «максимально своевременно». Записи отражают то, о чём думает следователь, что он делает и что наблюдает.

О чём думает и что сейчас наблюдает доктор Корпачефф? Живы ли ещё её родители? У них хорошие отношения?

— В общем, — продолжила Кристин. — Мои родители были довольно успешны, и у них не было проблем с оплатой моих уроков музыки, равно как и поездок на конкурсы. Они даже купили мне подержанный рояль Steinway baby grand, который стоил как небольшая машина, когда мне было десять лет. Им пришлось вынуть оконную раму в гостиной, чтобы внести этот инструмент в дом. Папа и мама устроили мне сюрприз, пока я была у бабушки с дедушкой, и я была так счастлива, когда увидела его.

— Этот рояль до сих пор у вас?

— Да.

— Вы играете на нём?

— Нет.

— И здесь мы плавно переходим к… — доктор мягко указала ручкой на Кристин.

— Да. — Кристин горько усмехнулась. — Я должна была выступать на важном музыкальном конкурсе, который открывал передо мной как перед исполнительницей множество новых горизонтов, и я хотела, чтобы мои родители присутствовали там. Они не смогли сопровождать меня из-за срочной работы, но пообещали занять места в зрительном зале к тому моменту, как я выйду на сцену.

Доктор Корпачефф кивнула, ничего не говоря.

— Когда ты на сцене, из-за яркого света трудно разглядеть, кто находится в зале. Я хорошо сыграла свою пьесу, и помню гром аплодисментов. Я встала, окрылённая собственным успехом. Пьеса была сложной — «Три фрагмента из «Петрушки»» Стравинского — но мне казалось, что я справилась. Жуткая ирония заключалась в том, что мы с моим учителем выбрали именно её. Я подошла к краю сцены, чтобы помахать родителям, и увидела, что их места пусты.

Кристин глубоко вздохнула.

— В общем, когда я поняла, что их нет, я разозлилась на них за то, что они пропустили такое важное событие в моей жизни, и в этот момент я заметила полицейского, который вошёл в зал и показывал на меня, разговаривая с моим педагогом.

Кристин вспомнила, как у неё подкосились ноги, а все звуки вокруг превратились в белый шум. Она до сих пор ощущала что-то подобное всякий раз, когда вспоминала тот переломный момент.

— Когда я спустилась со сцены, я узнала об автокатастрофе, унёсшей жизни моих мамы и папы. Они только что припарковались недалеко от концертного зала и доставали из машины букет цветов, когда большой чёрный пикап врезался в их Lexus. Мой отец погиб мгновенно. Мама продержалась достаточно долго, чтобы назвать врачам скорой помощи моё имя и место, где я выступала, прежде чем потерять сознание, а позже она скончалась в реанимации, ещё до того, как я смогла туда добраться.

— Сколько вам было лет?

— Четырнадцать.

— А что было потом?

— Я перестала заниматься музыкой и больше никогда не играла на фортепиано.

Доктор Корпачефф задумалась на минуту.

— Почему вы сказали, что выбор музыкального произведения был до жути ироничен?

Кристин снова горько усмехнулась.

— Говорят, что когда Стравинский писал эту пьесу, он представлял себе марионетку, которая дьявольскими каскадами арпеджио испытывает терпение оркестра. Я помню, как зациклилась на слове «дьявольский», когда это случилось, и почувствовала, что сама навлекла проклятие на родителей своей музыкой.

— Что случилось с виновником аварии?

— Я не знаю.

— Почему?

—Ни машину, ни того, кто её вёл, так и не нашли. На той улице не было камер видеонаблюдения, а свидетели не запомнили номерной знак.

Доктор Корпачефф снова на мгновение задумалась.

— Как вы думаете, преждевременная смерть ваших родителей стала причиной того, что вы пошли служить в полицию?

Кристин поправила браслет и посмотрела на подставку под своим стаканом — Эйфелева башня по-прежнему была нацелена на доктора. Судя по всему, доктор Корпачефф не заметила перемены.

— Я не думаю, я знаю, что это так, — сказала Кристин и взглянула на часы. Оставалось ещё двадцать минут.

Глава 2

Старая кофеварка издала привычное бульканье, возвещая о том, что свежий кофе готов. Себастьян Коупленд, тридцатишестилетний мужчина с мечтательными голубыми глазами, длинной, неопрятной гривой каштановых волос с проседью и выпирающим животом, неторопливо вошёл в кухню таунхауса, который делил со своей матерью Лидией Хассельбах, чтобы получить свою первую за день дозу кофеина. На часах была половина седьмого утра — время, когда он начинал свои ежедневные занятия на виолончели, длившиеся порой до полудня.

В отличие от многих классических музыкантов, Себастьян не был «совой» и предпочитал придерживаться режима «ранней пташки». Другой причиной регулярных утренних подъёмов было отсутствие стабильной работы в оркестре, которая требовала бы иного распорядка дня. Он зарабатывал на жизнь, обучая игре на виолончели нескольких детей, а также получая деньги от музыкальных магазинов за то, что направлял к ним своих учеников для покупки инструментов. Порой случались и концерты — свадьбы, вечеринки, модные корпоративы — которые иногда приносили немного дополнительного дохода.

— Налей мне чашку, — раздался из гостиной требовательный голос матери. — И сахар на этот раз не забудь. Марта никогда не забывает. Ты уже давно должен был взять с неё пример.

Марта Смит была пятидесятисемилетней соцработницей из организации, поддерживающей музыкантов на пенсии. Она приходила помогать Лидии по дому три раза в неделю. Себастьян был благодарен Марте за помощь, но мало с ней общался, так как обычно был занят, когда она приходила.

— Да, мама, — рассеянно ответил Себастьян, привыкший к постоянным просьбам Лидии и выполнявший их, даже не задумываясь.

Он прокручивал в голове Концерт № 1 для виолончели с оркестром Шостаковича — в исполнении Ростроповича, разумеется - того, для кого этот концерт, собственно, и был написан, — когда налил две чашки кофе и прошёл в гостиную, где застал мать сидящей в своём любимом кресле с потёртой обивкой и смотрящей новости по телевизору.

Лидия Хассельбах была семидесятидвухлетней жилистой женщиной с вечно недовольным выражением лица, из-за которого она походила на строгую школьную учительницу. Её седые с проседью волосы были аккуратно собраны в небольшой пучок на затылке, на пожелтевшей коже лица виднелся тонкий слой пудры, а ястребиные глаза следили за каждым движением Себастьяна.

— Эта кучка идиотов разрушит страну, и никто, чёрт возьми, ничего с этим не делает, — сказала она, выражая своё мнение о политическом репортаже, который телевизионный эксперт освещал с пафосным энтузиазмом, и взяла чашку. Она посмотрела на Себастьяна. — Помяни моё слово — конец света близок, поэтому даже не думай приводить каких-нибудь детей в это сатанинское пекло. Ты меня слышишь?

— Да, мама. — Одна часть его мозга отдавала приказ отвечать ничего не значащими фразами на бесконечно негативные комментарии Лидии по поводу всего, что она видела по телевизору, а другая — переживала элегическую вторую часть концерта, где виолончель вела свою вторую тему, становясь всё более взволнованной, наращивая напряжение к кульминации на 148-м такте. Себастьяну всегда нравилась эта смена темпа после маршеобразного аллегретто первой части. Лёгкая дрожь удовольствия на мгновение появилась на его губах и исчезла бесследно. Он не хотел, чтобы Лидия подумала, будто он её не слушает или, упаси Боже, смеётся над ней.

— Вот именно. Никаких новых детей для этой Богом забытой страны. Им промоют мозги и непременно превратят либо в зомби, либо в пушечное мясо, — сказала Лидия, отпивая кофе и сама приходя в волнение. — Только музыка может спасти нас. Музыка может спасти этот прогнивший мир. Или могла бы… Я не знаю. — Она посмотрела на Себастьяна, словно желая убедиться, что он не собирается возражать, и, не заметив никакой явной реакции от покорного сына, снова повернулась к телевизору. — Я тебе когда-нибудь рассказывала, что я была в списке кандидатов на поездку в СССР с Кливлендским оркестром? — спросила она, не отрывая глаз от очередного эксперта на телеэкране.

Себастьян, слышавший эту историю всего лишь несколько десятков раз, покачал головой, чтобы вновь доставить удовольствие матери, позволяя ей погрузиться в столь дорогие для неё воспоминания.