S.V. Redkin – Великий дирижёр (страница 1)
С.В. Редькин
Великий дирижёр
Глава
Часть I: Адажио
Глава 1
«Музыка убила моих родителей».
Возможно, это был не самый лучший ответ, но что есть, то есть.
— Простите? — доктор Корпачефф взглянула поверх своих роговых очков. — Кристин, вы только что сказали, что музыка…
— Убила моих родителей. Да. Именно так я и сказала… Ну, это было, можно сказать, одной из причин, — Кристин перебирала пальцами нефритовые бусы на запястье, прежде чем закрыть глаза. — Вы спросили меня о моих родителях, и я ответила на ваш вопрос.
Кристин Харт, тридцатипятилетняя детектив отдела убийств, не хотела сидеть в кабинете психотерапевта в середине июля, пока её коллеги были заняты раскрытием уголовных дел, едва успевая перекусить в душном офисе, где иногда невозможно было находиться из-за запаха пота. Впрочем, кондиционер в кабинете доктора работал намного лучше, и – что уж там скрывать – находиться в комнате было куда приятнее.
Отдел по расследованию убийств, куда она добилась перевода всего два года назад, был не тем местом, где можно прохлаждаться и брать отгулы по личным причинам. Тут было как в армии: если ты подписался, ты должен быть на посту день за днём, несмотря ни на что. А сегодня Кристин чувствовала себя школьницей, которую отправили к директору за какое-то мелкое хулиганство, и теперь она тратила время, объясняя своё поведение, в то время как весь класс рассчитывал на неё на каких-то чрезвычайно важных спортивных соревнованиях. Это была абсолютная трата как её времени, так и денег налогоплательщиков.
— Поэтому вы здесь? — спросила доктор Корпачефф, поправляя очки.
Кристин посмотрела на большие нарядные часы на стене — ровно пять минут третьего. Она находилась в кабинете врача всего пять минут, но они тянулись как вечность. Она ничего не имела против доктора Корпачефф. Более того, Кристин даже понравилась её манера держаться, когда они встретились перед сеансом: приветливая, профессиональная, говорящая тихим голосом.
Доктор была примерно её возраста, возможно, даже немного старше Кристин, которая пару месяцев назад так и не нашла времени отпраздновать свой день рождения. У доктора Корпачефф была гладкая, смуглая кожа, и на ней был очень красивый, дорогой на вид бежевый брючный костюм. Кожа Кристин почти не видела солнца, хотя стояла середина лета — приходилось проводить слишком много времени в офисе днём и, сверх того, часами просиживать в машине во время вечерних наблюдений. Джинсы и рубашка Кристин – пусть чистые и опрятные – принадлежали ей дольше, чем ей хотелось бы признавать — не было ни времени, ни желания ходить по магазинам.
Кристин заметила, что доктор Корпачефф держит свои безупречно ухоженные ногти короткими, а её предплечья, не прикрытые закатанными рукавами шёлковой блузки, выглядят сильными.
— Нет, я здесь, чтобы научиться контролировать свой гнев при исполнении обязанностей, — Кристин заерзала в кресле.
У Кристин были кое-какие проблемы с парой коллег-мужчин — детективами Козьмински и О'Харой — которые не верили, что она способна хорошо выполнять свою работу, и пытались сделать так, чтобы ей доставались дела, которые не хотели вести они. Эти жалкие подобия сослуживцев состояли в хороших отношениях с детективом-сержантом, который распределял дела, когда поступали звонки от патрульных подразделений.
Несмотря на эти попытки подорвать её авторитет, у Кристин была хорошая статистика раскрытых дел, и её время от времени выводили из обычного графика распределения, поручая ей приоритетные дела по усмотрению её непосредственного начальника — лейтенанта Уайтхеда. Это не нравилось другим детективам, и они продолжали распускать по офису слухи о некомпетентности Кристин, что в конце концов и привело к перепалке с изрядной долей ругани (с их стороны) и небольшой потасовкой (с её стороны). Кристин была в хорошей физической форме, поэтому ей не составило труда намять бока двум тучным мужчинам средних лет. Возможно, она не должна была так поступать, но эти придурки нарвались сами.
— Как вы думаете, причина того, что вы здесь, связана с вашими родителями?
Кристин на мгновение задумалась.
— Что ж, возможно, всё, что происходит в жизни любого человека, так или иначе связано с его родителями. Вы так не считаете?
Доктор Корпачефф посмотрела в свои записи и кивнула.
— Что ж, почему бы вам не рассказать мне о них? Кем они были?
Кристин взглянула на доктора. Она уже жалела, что упомянула музыку — тему, говорить на которую избегала с четырнадцати лет. Но, как сказал лейтенант, ей нужно было «идти до конца и ничего не утаивать от врача, чтобы выздороветь… либо измениться» (что бы это ни значило), и, казалось, у неё не было выбора, кроме как поделиться болью, которую она носила в себе двадцать один год.
Кристин закрыла глаза и мгновенно представила маму и папу — в её памяти они навсегда остались молодыми и здоровыми. Она вспомнила мягкий голос матери, прикосновение её тёплых рук по вечерам и бодрое настроение отца по утрам. Он был жаворонком и обычно готовил для всех завтрак, тихонько напевая весёлые мелодии.
Кристин открыла глаза и увидела ободряющую улыбку на лице доктора.
— Они оба были инженерами и партнёрами в небольшой компании, которая занималась производством и обслуживанием лифтов. Они основали фирму сразу после окончания Политехнического института Балтимора. Мой папа — Оливер Харт — изучал инженерное дело, а мама — Конни Харт, в девичестве Брукс — математику. — Кристин улыбнулась. — Мои бабушка и дедушка говорили, что они были двумя «ботаниками», созданными друг для друга.
Доктор Корпачефф ответила улыбкой и кивнула.
— Раньше я… гм, играла на фортепиано. И… у меня очень хорошо получалось. — Кристин покачала головой и глубоко вздохнула. Прикосновение к самодельному браслету из каменных бусин на левой руке успокаивало — ей нравилось ощущать пальцами камушки. — Я начала заниматься в четыре года, а к шести была готова закончить восьмой класс музыкальной школы и перейти к профессиональному исполнению, что было… гм…
— Весьма впечатляюще? — предположила доктор Корпачефф.
— Я хочу сказать… видите ли, обычно дети заканчивают очередной класс каждый год, так что… наверное, я проходила все эти уровни быстрее, чем другие. И… когда мне было семь, я дала свой первый сольный концерт.
— Ваши родители хотели, чтобы вы профессионально играли на фортепиано?
Мысленно Кристин перенеслась в уютную и солнечную гостиную дома, в котором когда-то жила с родителями. У них было старое пианино Charles M. Stieff, которое чудесным образом досталось им вместе с домом, когда они туда въехали. Она видела себя сидящей на скамейке — ноги болтаются, слишком короткие, чтобы достать до пола. Вот она - снова и снова играет гаммы, кусая нижнюю губу.
— Нет, — сказала Кристин. — Я сама этого захотела. Как только я поняла, что из себя представляет эта большая коричневая деревянная штука и как она издаёт звуки — мой папа немного умел играть — я просто захотела сама издавать эти прекрасные звуки. Это было похоже на… то, что пианино говорит со мной через эти звуки, и мне не хотелось, чтобы этот разговор заканчивался. Так что… гм, я продолжала барабанить по клавишам, пока мои родители не сдались и не наняли мне преподавателя, который объяснил, как играть правильно.
Кристин сделала глоток из стакана воды, который доктор Корпачефф налила ей в начале сеанса. Стакан стоял на подставке с изображением Эйфелевой башни. Стакан доктора стоял на такой же подставке, но другого цвета — это, вероятно, был комплект, и выглядел он недешёво.
— Музыка была единственным, что имело для меня значение. Я играла, когда бодрствовала, а во сне мне снилось, что я играю. Это было похоже на одержимость. Мне постоянно хотелось совершенствоваться, и я никогда не была полностью довольна результатом, — сказала Кристин.
— Ваши родители поддерживали вас?
— О, да, но… в какой-то момент, думаю, они немного испугались того энтузиазма, с которым я бралась за сложные музыкальные произведения. Я никогда не останавливалась, пока не убеждалась, что могу сыграть какой-то особенно трудный отрывок правильно. Даже мои учителя иногда говорили мне, чтобы я сбавила обороты, но я их не слушала. Я знала только одно… передо мной была цель, которую я должна была достичь, чего бы мне это ни стоило и сколько бы времени ни заняло.
Кристин сделала ещё один глоток. У неё пересохло в горле, и она чувствовала, что лицо горит. Она поставила стакан и повернула его на подставке так, чтобы Эйфелева башня указывала прямо на доктора — хотела проверить, заметит ли это доктор Корпачефф. Отец Кристин часто проделывал что-то подобное —