Рюноскэ Акутагава – Ворота Расёмон (страница 30)

Тусклый свет настольной лампы вместо того, чтобы оживлять комнату, делал её только мрачнее. Угол, где были оборваны обои, занимала плетёная кровать со скомканным одеялом, над которой нависал пыльный полог. Видавший виды стул был небрежно отставлен по другую сторону стола. Нигде в комнате не было ни единого предмета, призванного хоть как-то украсить обстановку.

Иногда девушка забывала про семечки и устремляла пристальный взгляд ясных глаз на стену напротив. Там, прямо перед ней, на загнутом гвозде висело маленькое, скромное латунное распятье, на котором, словно тень, выделялись контуры грубоватого рельефа – раскинувшего руки Христа. Каждый раз, как девушка смотрела на него, из её обрамлённых длинными ресницами глаз исчезала грусть – в них оживал огонёк невинной надежды. Но стоило ей опустить взгляд, как у неё вырывался вздох и плечи под вытершейся блузкой из чёрного атласа бессильно опускались. Она вновь принималась за семечки на подносе.

Девушку звали Сун Цзиньхуа, ей было пятнадцать. Чтобы заработать на кусок хлеба, она стала торговать собой и каждую ночь принимала клиентов в своей комнатушке. Среди многочисленных обитательниц весёлого квартала Циньхуай в Нанкине нашлось бы много таких, кто не уступал ей миловидностью, – но едва ли кто обладал столь же доброй и мягкой душой. В отличие от своих товарок, она никогда не лгала и не капризничала, напротив – что ни вечер, с весёлой улыбкой развлекала гостей, посещавших её мрачное жилище. Когда кто-нибудь платил ей больше уговоренного, Цзиньхуа радовалась, что может угостить отца – единственного родного человека – лишней рюмочкой его любимого байцзю.

Благой нрав, конечно, достался Цзиньхуа от рождения, но если уж искать другую причину – то, как указывало распятие на стене, покойная мать вырастила Цзиньхуа в католической вере.

Прошлой весной один молодой японец, приехавший в Китай, чтобы побывать на скачках в Шанхае и полюбоваться пейзажами южных провинций, провёл ночь в комнате Цзиньхуа и имел с ней любопытный разговор. Пока он курил сигару, легко держа миниатюрную девушку на коленях, обтянутых европейскими брюками, его взгляд случайно упал на распятие на стене. На лице японца отразилось недоумение.

– Ты что, христианка? – спросил он на неуверенном китайском.

– Да, меня крестили, когда мне было пять.

– И ты занимаешься таким ремеслом? – В вопросе слышалась насмешка. Но Цзиньхуа лишь положила ему на плечо свою головку с волосами цвета воронова крыла, и, как обычно, заулыбалась во весь рот.

– Если не буду, мы с отцом от голода умрём.

– Отец уже старик?

– Да, с постели не встаёт.

– Но… но разве ты не думала, что, если торговать собой, не попадёшь в рай?

– Нет… – Цзиньхуя перевела взгляд на распятие и задумчиво проговорила: – Мне кажется, Господь наш Христос в раю поймёт меня. Иначе получится, что он такой же, как полицейские в Яоцзясяне.

Молодой японец улыбнулся. Порывшись в карманах пиджака, он вытащил пару нефритовых серёжек и вдел их Цзиньхуа в ушки.

– Вот серьги – купил в подарок, хотел в Японию везти. Но, пожалуй, отдам тебе на память о сегодняшней ночи.

Цзиньхуа и правда крепко верила в то, о чём сказала, – с того самого времени, как впервые приняла ночного гостя.

С месяц назад, однако, эта набожная проститутка заболела – у неё обнаружился сифилис. Прослышав о недуге, её товарка Чэн Шаньча посоветовала пить для облегчения боли лауданум; другая, Мао Инчунь, по доброте душевной поделилась остатками средств, которыми пользовалась сама, – ртутными пилюлями и мазью с каломелью. Увы, ничего не помогало: хотя Цзиньхуа сидела дома и клиентов не принимала, лучше ей не становилось.

Как-то Чэн Шаньча, зайдя к ней поболтать, с большой убеждённостью рассказала о народном средстве, обещавшем излечение:

– Раз ты от кого-то заразилась, нужно поскорее передать болезнь другому человеку. Сделаешь так – точно выздоровеешь за пару дней!

Цзиньхуа, подперев рукой подбородок, сперва слушала довольно равнодушно, но в конце концов словно бы заинтересовалась:

– Правда? – легко спросила она.

– Чистая правда! У меня сестра болела, как ты, всё вылечиться не могла. А потом передала болезнь гостю – и тут же поправилась!

– А с гостем что случилось?

– Гостя жалко. Он, говорят, ослеп из-за этого.

Когда Чэн Шаньча ушла и Цзиньхуа осталась одна, она опустилась на колени перед висевшим на стене распятием и, не сводя глаз с Христа, принялась истово молиться.

– Господь наш Иисус на небесах! Я занимаюсь недостойным ремеслом, чтобы прокормить отца. Но весь позор ложится на меня, вреда я никому не делаю. Потому я думала, что после смерти смогу войти в рай. А теперь, выходит, чтобы работать, нужно заразить кого-то из гостей. Значит, нельзя мне больше ни с кем делить ложе – пусть я умру от голода, тогда и болезни тоже конец. Не то получится, что я ради своего счастья погубила другого человека. Но я ведь женщина, я подвластна искушениям. Молю тебя, Господь наш Иисус на небесах, защити меня от соблазна! Кроме тебя, некому обо мне позаботиться.

Решив так, Цзиньхуа наотрез отказывалась принимать мужчин, как ни уговаривали её Шаньча и Инчунь. Случалось, к ней заходил кто-то из прежних клиентов, но и тогда она лишь выкуривала с ним сигаретку и ни за что не соглашалась на большее.

– У меня нехорошая болезнь. Если будешь со мной, заразишься, – говорила она.

Если гость, будучи навеселе, пытался настаивать, Цзиньхуа вновь повторяла свои предостережения – и даже показывала свидетельства недуга. Потому клиенты скоро перестали к ней заглядывать – но сводить концы с концами, что ни день, становилось всё труднее.

Вот и сегодня – она продолжала сидеть без дела, облокотившись на стол; как обычно в последнее время, никто не появлялся. Ночь тянулась бесконечно; тишину нарушал только доносившийся откуда-то стрекот сверчка. Холод от каменного пола в нетопленой комнате мало-помалу проникал сквозь её серые атласные туфельки и, словно поднимающаяся вода, полз выше и выше по изящным ножкам.

Уже какое-то время Цзиньхуа зачарованно смотрела на тусклую лампу, но в конце концов, вздрогнув, почесала ушко с нефритовой серёжкой в виде кольца и подавила зевок. Вдруг крашеная дверь распахнулась, и в комнату, пошатываясь, ввалился незнакомый иностранец. Быть может, из-за порыва ветра – но в лампе на столе взметнулось пламя, причудливо озарив красноватым коптящим светом тесную комнатушку. Стала видна и фигура гостя: он навис было над столом, но, сразу качнувшись назад, тяжело привалился к захлопнувшейся двери.

От неожиданности Цзиньхуа вскочила на ноги и в изумлении воззрилась на незнакомца. Перед ней стоял мужчина лет тридцати пяти, в коричневом полосатом пиджаке и такой же кепке, большеглазый, загорелый и бородатый. Странность заключалась в том, что, хоть он очевидно был чужеземцем, никак не получалось разобрать, европеец он или азиат. С потухшей трубкой во рту и выбившимися из-под кепки чёрными волосами он замер на месте, перегородив вход, – казалось, случайный прохожий, перебрав, ошибся дверью.

Цзиньхуа стало не по себе.

– Вам чего? – строго спросила она, так и застыв у стола. Мужчина покачал головой, показывая, что не знает китайского. Затем, вынув изо рта трубку, быстро произнёс какое-то слово на неизвестном языке. Теперь Цзиньхуа в свой черёд непонимающе покачала головой; в свете настольной лампы блеснули нефритовые серьги.

Гость, увидев, как она в недоумении сдвинула красивые брови, вдруг громко расхохотался, небрежно снял кепку и, пошатываясь, прошёл в комнату, где мешком упал на стул напротив девушки. Тут Цзиньхуа почудилось в его лице что-то знакомое – казалось, она его уже где-то видела, но никак не могла припомнить где. Гость, ничуть не смущаясь, взял с подноса семечки, но грызть их не стал, а, не сводя глаз с хозяйки, вновь заговорил на загадочном языке, помогая себе столь же загадочными жестами. Что это значило, девушке было невдомёк, но она сообразила: чем она зарабатывает на жизнь, незнакомцу известно.

Цзиньхуа и прежде случалось проводить ночи с иностранцами, не говорившими по-китайски, поэтому она присела на стул напротив и с привычной любезной улыбкой принялась болтать и шутить – чего её собеседник, конечно, не понимал. Впрочем – как будто и понимал, потому что каждый раз весело смеялся и всё более оживлённо жестикулировал.

От гостя разило спиртным, но раскрасневшееся захмелевшее лицо было исполнено такой энергичной мужественности, что с его появлением в унылой комнатушке как будто стало светлее. По крайней мере, Цзиньхуа он казался неотразимым – не только по сравнению с другими китайцами, которых она каждый день видела на улицах Нанкина, но и по сравнению со всеми иностранцами, европейцами или азиатами, которых ей доводилось встречать раньше. Тем не менее, она по-прежнему не могла взять в толк, где его видела. Глядя на волнистые чёрные волосы, ниспадающие на лоб незнакомца, и не забывая слегка кокетничать, она старательно рылась в памяти: «Может, это тот, что был на прогулочной лодке, с толстой женой? Нет, у того волосы рыжее. Или тот, что фотографировал храм Конфуция в квартале Циньхуай? Но тот вроде бы старше. Ах да. Как-то перед рестораном у моста Лидацяо целая толпа собралась – там похожий иностранец бил рикшу по спине толстой палкой. Но у того глаза были голубее…»