Рюноскэ Акутагава – Ворота Расёмон (страница 29)
Услышав такие вести, Дзиндаю тоже возблагодарил судьбу, одновременно сокрушаясь – почему они раньше не знали, что Хёэй ходит в этот храм.
– Через восемь дней будет годовщина гибели моего прежнего господина. Отомстить в день смерти – что может быть лучше? – заключил Кисабуро свой радостный рассказ. Дзиндаю был с ним согласен. Усевшись возле светильника, они провели ночь за беседой, вспоминая отца и сына Кано. Ни один из них, однако, не задумался, что двигало Хёэем, когда тот молился за покойных.
День смерти Хэйтаро приближался. Оба мстителя острили мечи и хладнокровно ждали наступающей даты. Больше им не придётся полагаться на удачу. Всё было решено: и день, и час. Дзиндаю размышлял уже и о том, как скрыться после завершения дела.
Наконец настало утро долгожданного дня. Дзиндаю и Кисабуро собрались перед рассветом, одевшись при свете фонаря. Дзиндаю облачился в тёмно-синие хакама с мелким рисунком в виде ирисов, кимоно из чёрной чесучи и такую же накидку-хаори с гербами, рукава которой подвязал кожаным шнурком. На поясе у него был меч-катана работы Хасэбэ Норинага и короткий меч-вакидзаси работы Рай Кунитоси[43]. Кисабуро, по своему низкому рангу не носивший хаори, надел под платье лёгкую кольчугу. Обменявшись ритуальными чашечками холодного сакэ, они расплатились за постой и бодро вышли за ворота.
Прохожих на улицах ещё не было. Тем не менее, оба надвинули поглубже соломенные шляпы и зашагали к храму Сёкоин, где собирались свершить отмщение. Однако, отойдя немного от постоялого двора, Дзиндаю вдруг остановился:
– Подожди-ка. Сейчас, когда мы рассчитывались, нам недодали четыре мона. Схожу и заберу их.
– Но ведь это всего четыре мона! – нетерпеливо сказал Кисабуро, мечтавший как можно скорее оказаться в условленном месте. – Стоит ли за ними возвращаться?
– Денег мне не жаль, – возразил Дзиндаю. – Но потом станут сплетничать: мол, самурай по имени Дзиндаю так разволновался из-за предстоящей мести, что не смог посчитать мелочь на постоялом дворе. Иди вперёд. Я быстро обернусь.
С этими словами он двинулся обратно, Кисабуро же, как ему и велели, поспешил к храму, восхищаясь про себя предусмотрительностью Дзиндаю.
Впрочем, скоро тот присоединился к ждавшему у храмовых ворот слуге. Погода выдалась переменчивая: по небу плыли лёгкие облака, и бледные лучи солнца время от времени сменялись дождём. Воодушевлённые, двое соратников разошлись по обеим сторонам от ворот и прохаживались вдоль ограды храма, под сенью желтеющих деревьев унаби.
Но дело шло к полудню, а тот, кого они ждали, всё не показывался. Обеспокоенный, Кисабуро, будто между прочим, спросил у привратника, появится ли сегодня Хёэй. Привратник ответил только, что пока не приходил, а почему – неизвестно.
Они вновь принялись ждать у ворот, сдерживая нетерпение. Часы шли, приближались сумерки. В закатном небе слышался лишь одинокий крик вороны, прилетевшей клевать плоды унаби. Кисабуро, не находя себе места, подошёл к Дзиндаю:
– Может, сбегать к дому Онти?
Но Дзиндаю не позволил, отрицательно покачав головой.
Над воротами храма, между медленно ползущими по небу облаками, показались бледные звёзды, но Дзиндаю, прислонившись к ограде, упорно ждал Хёэя: быть может, тот, помня, что имеет врагов, пожалует в храм под покровом ночи?
Наконец пробили первую стражу. Потом и вторую. Промокнув от ночной росы, два человека всё несли караул у ворот.
Хёэй так и не явился.
Дзиндаю и Кисабуру поселились в другом месте и вновь принялись выслеживать Хёэя. Но спустя несколько дней, ночью, у Дзиндаю начались сильнейшие рвота и понос. Встревоженный Кисабуро хотел немедленно позвать лекаря, но больной запретил, опасаясь, что их раскроют.
Дзиндаю пролежал в постели весь день, кое-как поддерживаемый лекарствами из аптечной лавки. Однако рвота и понос не прекращались. Наконец Кисабуро не выдержал и убедил его, что без лекаря не обойтись, – мол, пусть хозяин позовёт своего семейного врача. Так и сделали – прислужник с постоялого двора бегом бросился с поручением и вскоре привёл местного целителя, звавшегося Мацуки Рантай.
Рантай, учившийся премудростям медицины у Мукаи Рэйрана[44], был очень уважаемым в своём ремесле человеком. Притом натура его отличалась не свойственной ремесленникам широтой: о деньгах он не заботился, но и днём и ночью готов был наслаждаться весельем с чаркой сакэ.
Так описывал себя в стихах сам Рантай, и действительно – к его услугам в этой местности прибегали все: и высокородные самураи, и бедный люд, вплоть до бродяг и попрошаек.
Лекарю не потребовалось и осматривать Дзиндаю – с первого взгляда было понятно, что у того дизентерия. Но даже снадобья, прописанные почтенным доктором, не могли ему помочь. Ухаживавший за больным Кисабуро истово молился всем богам и буддам о его выздоровлении. Долгими ночами, вдыхая запах булькавшего у изголовья отвара, Дзиндаю мечтал только об одном: не умирать, пока не выполнит заветного желания, которому посвятил годы.
Наступила поздняя осень. Кисабуро, отправляясь к Рантаю за снадобьями, то и дело видел в небе вереницы перелётных птиц. Однажды у дома врача он столкнулся с другим слугой, пришедшим по той же надобности. Из его разговора с учеником лекаря стало ясно: слуга принадлежит к дому Онти Кодзаэмона. Когда он ушёл, Кисабуро посетовал:
– Выходит, даже такой искусный воин, как господин Онти, подвластен недугам…
– Нет-нет, это не господин Онти. У них в доме гость заболел, – ответил ни о чём не знавший ученик.
После этого Кисабуро, приходя к лекарю, всегда словно бы между делом спрашивал про Хёэя. Постепенно выяснилось: тот заболел ровнёхонько в годовщину смерти Хэйтаро, и, как Дзиндаю, страдает от сильной дизентерии. Выходило, что в храм Хёэй, когда они его ждали, не пришёл именно из-за болезни. Дзиндаю, который услышал об этом, недуг показался ещё более невыносимым: ведь если Хёэй умрёт, то ему уже не отомстишь. А если он выживет, но умрёт сам Дзиндаю? Получится, что все многолетние труды обратятся в прах. Кусая подушку, Дзиндаю пуще прежнего молился не только о собственном выздоровлении, но и об исцелении своего врага Сэнума Хёэя.
Но судьба была жестока к Дзиндаю. Ему становилось всё хуже; и хотя он пил прописанные Рантаем снадобья, не прошло и десяти дней, как стало ясно – конец совсем близок. Сам Дзиндаю, даже страдая мучительным недугом, упорно думал о мести; Кисабуро часто слышал, как в его стонах повторяется имя бога Хатимана[45]. Однажды ночью, когда слуга пытался, как обычно, напоить больного лекарством, тот, пристально посмотрев на него, слабым голосом позвал:
– Кисабуро! – и, помолчав немного, произнёс: – Жалко мне умирать.
Слуга, склонившись перед ним до пола, не решился даже поднять голову.
На следующий день Дзиндаю, вдруг решившись, послал его за Рантаем. Лекарь, успевший уже приложиться к чарке, пришёл быстро.
– Сэнсэй, благодарю вас за то, что заботились обо мне так долго, – приподнявшись на постели, с трудом обратился к нему Дзиндаю. – Пока я не покинул этот мир, хочу обратиться к вам с одной просьбой. Не откажитесь меня выслушать.
Рантай с готовностью кивнул, и Дзиндаю прерывающимся голосом начал рассказ о своей мести Сэнуме Хёэю. Говорил он еле слышно, но на протяжении всей длинной повести оставался совершенно спокоен. Рантай внимал со всей серьёзностью, нахмурив брови. Закончив свою историю, Дзиндаю выдохнул:
– Сейчас, когда я умираю, я хотел бы узнать напоследок про Хёэя. Умоляю, скажите, он ещё жив?
Кисабуро к этому моменту уже был в слезах. Рантай, услышав вопрос, тоже, казалось, вот-вот разрыдается. Но он, придвинувшись совсем близко к больному и наклонившись к его уху, промолвил:
– Не тревожьтесь. Господин Хёэй скончался сегодня утром, в час Тигра[46].
На измученном лице Дзиндаю появилась улыбка – а в глазах одновременно блеснула влага.
– Хёэй… Видно, тебя и вправду любят боги, Хёэй! – скорбно прошептал он и склонил всклокоченную голову, будто желая поблагодарить Рантая. Но вдруг затих окончательно…
Простившись с Рантаем, Кисабуро в конце десятого месяца десятого года Камбун, в одиночестве отправился в родной Кумамото. В его заплечной суме лежало три пряди волос: Мотомэ, Сакона и Дзин- даю.
В самом начале одиннадцатого года Камбун на кладбище храма Сёкоин появились четыре каменных стелы. Кто их заказал, бог весть: имя держали в секрете. Но, когда стелы установили, на кладбище явились два человека в монашеском одеянии, с ветками зимней сливы в руках.
Одним из них был известный в городе лекарь, Мацуки Рантай. Второй, хоть и измождённый, как после долгой болезни, имел вид мужественный и походил скорее на самурая. С цветущими ветками в руках, они подошли к четырём стелам и полили каждую водой, как полагается, чтобы отдать дань усопшим…
Годы спустя старого монаха, похожего на того, кто, ослабевший от недуга, приходил в храм Сёкоин, видели в храмах школы Обаку. Кроме монашеского имени – Дзюнкаку – никто о нём ничего не знал.
Нанкинский Христос
Была осенняя ночь. На улице Циванцзе, что в Нанкине, юная китаянка с бледным лицом сидела, подперев щёку рукой, у старого круглого стола и со скучающим видом грызла арбузные семечки, беря их со стоявшего рядом подноса.