Рюноскэ Акутагава – Ворота Расёмон (страница 25)

Со стороны казалось, что отношения Нобуко и Сюнкити движутся прямиком к свадьбе. Однокурсницы Нобуко завидовали открывавшемуся перед ней будущему – особенно, как ни забавно, те, кто вообще не был знаком с Сюнкити. Сама Нобуко от предположений отмахивалась, но одновременно невзначай намекала, что дело решено. Таким образом, к окончанию колледжа в сознании однокурсниц она и Сюнкити были связаны неразрывно, как пара на свадебной фотографии.

Вопреки всем ожиданиям, получив диплом, Нобуко выскочила замуж за молодого выпускника коммерческого училища, с недавних пор занявшего должность в торговой компании. Через пару дней после бракосочетания новобрачные отправились в Осаку, где работал супруг. Один из знакомых, провожавших Нобуко на вокзал, рассказывал, как она со своей неизменной ясной улыбкой утешала заплаканную сестру.

Однокурсники были в полном недоумении, в котором радость за Нобуко мешалась с завистью к ней, но с завистью уже совсем другого рода. Одни верили в Нобуко и считали, что её заставила мать; другие усомнились в постоянстве девушки и решили, будто она сама переметнулась к другому. Однако всё это были домыслы, в действительности никто ничего не знал. Почему Нобуко не вышла за Сюнкити?.. Сперва вопрос занимал умы, но через какую-нибудь пару месяцев и про Нобуко, и про её предполагаемую книгу забыли.

Нобуко же, переехав в пригород Осаки, занялась обустройством своей новой, обещавшей стать счастливой жизни. Молодая семья поселилась в самом тихом в округе уголке, подле соснового леса. Когда мужа не было, в новом двухэтажном доме, напитанном ароматом смолы и солнечным светом, царила лёгкая тишина. В эти одинокие послеполуденные часы Нобуко порой становилось тоскливо, и тогда она открывала выдвижной ящичек в шкатулке с рукоделием и разворачивала лежавшее на дне письмо. Вот что – в необычно почтительных выражениях – было написано тонким почерком на розовой бумаге.

«…Когда думаю, что с сегодняшнего дня я не смогу быть рядом с вами, моей драгоценной старшей сестрой, я плачу без остановки, даже пока пишу. Милая сестра! Пожалуйста, простите меня. Я не знаю, как отблагодарить вас за великую жертву, которую вы принесли ради своей Тэруко.

Из-за меня вы решились на замужество. Сами вы это отрицали, но я-то знаю. В тот день, когда мы вместе ходили в Императорский театр, вы спросили меня, не питаю ли я чувств к Сюнкити-сану. Сказали: если питаю, то вы сделаете всё возможное, чтобы я была с ним. Наверное, вы прочитали письмо, которое я собиралась ему отправить. Когда я обнаружила, что оно пропало, я ужасно рассердилась. (Простите! За одно только это мне нет оправдания!) Потому-то вечером, когда вы обратились ко мне с сестринским участием, я приняла ваши слова за насмешку. Вы, конечно, не забыли, как я в гневе даже не удостоила вас должным ответом. А через пару дней вы вдруг согласились на брак с другим – и я поняла, что должна просить у вас прощения, чего бы мне это ни стоило. Я ведь знаю: моя уважаемая сестра тоже питала чувства к Сюн-сану. (Не нужно скрывать. Мне всё было известно). Если бы вы не заботились обо мне, вы бы наверняка стали его супругой. Хотя и говорили много раз, что Сюн-сан вам безразличен… А теперь вы замужем за тем, кто вам не по сердцу. Досточтимая сестра! Помните, я, держа в руках цыплёнка, велела ему: скажи „до свидания“ старшей сестрице, она уезжает в Осаку? Мне хотелось, чтобы цыплёнок попросил прощения вместо меня. Даже наша матушка, которая ничего не знает, тогда прослезилась.

Завтра вы уже будете в Осаке. Молю вас, не забывайте о своей Тэруко! Каждое утро я, выходя покормить цыплят, буду думать о вас и плакать в одиночестве…»

Когда Нобуко читала это полудетское письмо, на глаза у неё всякий раз наворачивались слёзы – особенно при воспоминании, как на Центральном вокзале, перед отправлением поезда, Тэруко тихонько сунула листок ей в руку. Действительно ли младшая сестра права, и её брак – такая уж жертва? Когда слёзы проходили, на сердце по-прежнему лежал груз сомнений. Чтобы избежать тревожных мыслей, Нобуко погружалась в приятную мечтательность, расслабленно наблюдая, как солнечные лучи пронизывают сосновый лес за окном и постепенно окрашивают его в янтарные закатные краски.

Первые три месяца после свадьбы они, как полагается молодожёнам, были счастливы.

Муж Нобуко был сдержанным, по-женски мягким человеком. Каждый день, вернувшись с работы, он после ужина проводил несколько часов в обществе жены. Она, сидя с шитьём, рассказывала ему о романах и пьесах, бывших на слуху в последнее время; нередко в её суждениях сквозил дух христианского женского колледжа. Раскрасневшийся от вечерней порции спиртного муж, опустив на колени вечернюю газету, слушал её с любопытством, но сам никаких мнений не высказывал.

Почти каждое воскресенье они ездили развеяться в Осаку или курортные места неподалёку. Нобуко всякий раз отмечала, как вульгарны шумные жители Кансая[39], не стеснявшиеся закусывать прямо в поезде. Её радовало, что муж всегда держался спокойно и отличался безукоризненными манерами. Весь он, свежий и будто источающий аромат косметического мыла, от шляпы и пиджака до шнурков на ботинках являл собой разительный контраст с окружающими. Особенную гордость она испытала, когда сравнила его с коллегами – с которыми они встретились в чайном домике, когда ездили в Майко. Впрочем, муж, как ни странно, неожиданно охотно общался со своими грубоватыми сослуживцами.

Нобуко тем временем вспомнила о писательстве, которое было забросила, и в отсутствии мужа стала выкраивать час-другой, чтобы поработать за письменным столом. Муж, услышав об этом, с мягкой полуулыбкой сказал: «Этак ты и впрямь станешь литератором». Однако, к удивлению Нобуко, дело не шло. Порой она ловила себя на том, что, подперев подбородок, замирает и прислушивается к тому, как в лучах палящего солнца в сосновом лесу по соседству звенят цикады.

Раз в начале осени, когда летняя жара ещё не спала, муж, собравшись перед выходом на работу сменить несвежий воротничок, обнаружил, что ни одного чистого не осталось. Неизменно очень опрятный, он нахмурился и, надевая подтяжки, с несвойственной ему резкостью бросил: «Может, не будешь всё время писанине посвящать?» Нобуко промолчала, только опустила глаза и стряхнула пылинку с его пиджака.

Прошло два-три дня, и муж, читавший в вечерней газете про нехватку продовольствия, заговорил о том, что хорошо бы уменьшить домашние расходы. «Ты ведь уже не студентка», – заявил он. Нобуко ответила без энтузиазма, продолжая вышивать ему галстук. Муж, однако, вдруг продолжил более настойчиво: «Вот хотя бы эти галстуки – их ведь дешевле купить». У Нобуко отнялся язык. Муж с равнодушным лицом продолжал без интереса листать журнал про торговлю. Позднее, когда в спальне уже выключили свет, Нобуко, отвернувшись от мужа, прошептала: «Больше не буду ничего писать». Тот не ответил, и через некоторое время она повторила свои слова – ещё тише, чем в первый раз. Вскоре в темноте послышались всхлипывания. Муж шикнул на неё, но она всё продолжала плакать – а потом, в какой-то момент, прижалась к нему покрепче…

На следующий день они опять были дружными супругами.

Через пару недель муж задержался на работе заполночь, а когда наконец пришёл, благоухая алкоголем, не смог даже самостоятельно снять плащ. Нобуко, нахмурившись, быстро помогла ему переодеться. Но муж, едва ворочая языком, всё же умудрился её уколоть. «Меня сегодня весь день не было – с романом, поди, сразу дело пошло!» – произнесли его женственные губы. Улёгшись спать тем вечером, Нобуко расплакалась. Если бы рядом была Тэруко, они могли бы поплакать вместе. «Тэруко. Тэруко. Никого у меня нет, кроме тебя!» – снова и снова повторяла она про себя. Нобуко так и не смогла уснуть и ворочалась всю ночь, с отвращением чувствуя запах перегара от мужа.

Утром они вновь помирились, как ни в чём не бывало.

Подобное повторялось раз за разом, а осень тем временем клонилась к зиме. Нобуко всё реже садилась к письменному столу и бралась за перо. И муж уже не слушал её рассуждения о литературе с прежним интересом. Вместо этого они, сидя по вечерам у жаровни, убивали время за разговорами о всяких мелочах по хозяйству. Казалось, именно такие беседы больше всего занимают мужа, особенно когда он пропустит стаканчик-другой. Нобуко порой с сожалением вглядывалась ему в лицо, стараясь угадать его мысли. Он же ничего не замечал и как-то, покусывая недавно отпущенные усы и пребывая в особенно хорошем настроении, задумчиво проговорил: «Может, нам ребёнка завести?»

Примерно тогда же имя Сюнкити стало мелькать на страницах журналов. Нобуко после замужества прекратила с ним переписываться, словно забыв о его существовании. Однако из писем младшей сестры ей было известно, что происходит в его жизни: он окончил университет и вместе с товарищами основал литературный журнал. Узнавать больше она не стремилась. Но, видя его рассказы в журнале, она вновь начинала по нему скучать, как раньше. Перелистывая страницы, Нобуко улыбалась своим мыслям: Сюнкити писал, вооружившись юмором и сатирой, словно прославленный Миямото Мусаси – двумя мечами. И всё же ей чудилось – быть может, она придумала это сама, – что за фейерверком острот проглядывают одиночество и отчаяние, не свойственные прежнему Сюнкити. Думая об этом, она невольно винила себя.