Рюноскэ Акутагава – Ворота Расёмон (страница 27)

Когда настенные часы пробили десять, она, подняв отсутствующий взгляд, сказала:

– Сюнкити всё не идёт.

– Ещё рано, – неожиданно равнодушно бросила Тэруко, тоже посмотрев на часы.

В её ответе Нобуко почудилась пресыщенность молодой жены, избалованной любовью мужа, и от этой мысли она невольно помрачнела.

– Вижу, ты счастлива, – уткнувшись подбородком в воротник, заметила она с улыбкой, но в словах проскользнули нотки настоящей зависти.

Тэруко, будто ничего не замечая, расцвела улыбкой.

– Вот я тебе!.. – сказала она с притворно сердитым видом. И тут же заискивающе добавила: – Ты ведь и сама счастлива!

Нобуко будто ударили.

– Ты считаешь? – приподняла она брови – и тут же пожалела. У Тэруко на лице мелькнуло странное выражение, она заглянула сестре в глаза – и в следующий момент была уже вся сочувствие. Нобуко заставила себя улыбнуться. – Если со стороны выглядит так, то и прекрасно.

Обе умолкли. В воцарившейся тишине слышалось только тиканье часов на стене и шипенье жестяного чайника на жаровне.

– Он с тобой плохо обращается? – робко спросила наконец Тэруко. В вопросе явно слышалось сочувствие, но жалости Нобуко не хотелось. Опустив глаза, она положила на колени газету и не стала ничего отвечать. В газете писали о ценах на рис – совсем как в Осаке.

Тишину гостиной вдруг нарушили всхлипывания. Подняв взгляд от газеты, Нобуко увидела: сестра по другую сторону от жаровни закрывает лицо рукавом.

– Не стоит плакать, – попросила она.

Напрасно: Тэруко продолжала лить слёзы, даже не пытаясь сдерживаться. Нобуко молчала, со злорадством наблюдая, как вздрагивают плечи младшей сестры. Потом, испугавшись, что услышит горничная, наклонилась к Тэруко. «Прости, если обидела. Мне достаточно, что ты счастлива. Правда. Если Сюн-сан тебя любит…», – негромко начала Нобуко и постепенно сама растрогалась. Тэруко вдруг отняла от лица рукав, и сестра увидела её залитое слезами лицо. Против ожидания, в глазах Тэруко не было ни печали, ни гнева – одна только жгучая, неизбывная ревность.

– Тогда зачем же ты вчера… вчера вечером… – Договорить младшая сестра не смогла и, вновь закрывшись рукавом, неудержимо разрыдалась.

Пару часов спустя Нобуко опять тряслась в коляске рикши, торопясь на станцию. В пологе коляски было квадратное окошко, затянутое прозрачной плёнкой и позволявшее наблюдать за окружающим. Перед Нобуко медленно проплывали бесконечные вереницы пригородных домиков и расцвеченных осенью верхушек деревьев. Неподвижным оставалось только холодное осеннее небо, затянутое клочковатыми облаками.

На сердце у неё царило спокойствие – спокойствие, порождённое тоскливой безнадёжностью. Когда миг слабости у Тэруко прошёл, они легко, как полагается сёстрам, помирились и провели оставшееся время дружно, хотя слёзы иногда вновь брали своё. Однако факт оставался фактом – в глубине души Нобуко всё понимала. Не дожидаясь возвращения Сюнкити, она вызвала рикшу, и уже в тот момент ей было ясно: они с младшей сестрой навсегда стали друг другу чужими. Мысль об этом неприятным холодом отдавалась в груди…

Подняв вдруг глаза, Нобуко увидела сквозь прозрачное окошко Сюнкити, который с тростью под мышкой шагал по раскисшей дороге. Сердце учащённо забилось. Остановить коляску? Ехать дальше? Некоторое время она, скрытая пологом, лихорадочно размышляла, стараясь подавить волнение. Сюнкити, медленно лавировавший среди луж в лучах бледного осеннего солнца, подходил всё ближе.

«Сюн-сан!» – в какой-то момент чуть не позвала Нобуко. Знакомый силуэт поравнялся с коляской. Нобуко по-прежнему колебалась. Тем временем ни о чём не подозревавший Сюнкити, едва не задев полог, уже прошёл мимо. Больше вокруг не было ничего, кроме безлюдных улиц унылого пригорода: затянутое облаками небо, редкие дома, жёлтые кроны высоких деревьев.

«Осень», – невольно подумала Нобуко, ёжась под тонким пологом коляски, и всем существом ощутила своё одиночество.

Март 1920 г.

Рассказ об одной мести

Среди вассалов дома Хосокава в провинции Хиго был самурай по имени Таока Дзиндаю. До этого он служил дому Ито, что в Хюга, но по рекомендации Найто Сандзаэмона, возглавившего дружину князя Хосокава, его пригласили на службу и положили жалованье в сто пятьдесят коку[41] риса в год.

В седьмой год эпохи Камбун[42], весной, когда вассалы княжеского дома состязались в боевых искусствах, Дзиндаю одолел в поединках на копьях шестерых противников. При этом присутствовал и сам князь Цунатоси со старшими вассалами, и его так восхитило мастерство Дзиндаю, что он повелел тому биться и на мечах. Дзиндаю, взяв бамбуковый меч, победил в первых трёх схватках. Четвёртым его противником был Сэнума Хёэй, мастер меча в стиле сингакэ-рю, обучавший в княжеской дружине молодых самураев. Дзиндаю думал уступить победу ему, чтобы не вредить репутации учителя. И всё же – любой, в ком бьётся сердце, это поймёт – ему хотелось проиграть с честью, показав и своё искусство. Хёэй почуял его намерения и вдруг воспылал к нему великой злобой. Когда Дзиндаю намеренно занял оборонительную позицию, Хёэй сделал решительный выпад – и поразил противника в горло; тот самым жалким образом упал навзничь. Князь Цунатоси, который так хвалил Дзиндаю за владение копьём, после этого проигрыша нахмурился и более не сказал ему ни слова.

Поражение дало повод для многочисленных пересудов. «Что будет делать Дзиндаю, если на поле боя у него сломается копьё? Даже с бамбуковым мечом он не может управиться, как полагается», – говорили между собой самураи – в чём, впрочем, была немалая доля зависти и ревности. Конечно, Найто Сандзаэмон, рекомендовавший нанять Дзиндаю, оказался в неловком положении. Вызвав своего протеже, он обратился к нему сурово: «Коли ты так постыдно проигрываешь, то и мне одними извинениями перед князем не отделаться. Либо ты вновь трижды сразишься с Хёэем на мечах, либо мне придётся совершить сэппуку, чтобы заслужить высочайшее прощение». Дзиндаю, до которого уже дошли сплетни, тоже считал, что его самурайская честь задета. Он, как того желал Сандзаэмон, немедленно написал ходатайство князю, прося дозволения ещё трижды скрестить мечи с Сэнумой Хёэем.

В скором времени назначен был новый поединок, в присутствии князя и других зрителей. В первом бою победил Дзиндаю, нанеся противнику удар в руку. Во втором Хёэй – ударом в лицо. В третьем – вновь Дзиндаю, опять ударив в руку. Князь Цунатоси приказал вознаградить его, увеличив годовое жалованье на пятьдесят коку риса. Хёэй понуро побрёл прочь, потирая распухшую руку.

Прошло несколько дней, и в дождливую ночь у ограды храма Сайгандзи убили другого княжеского вассала, самурая по имени Кано Хэйтаро. Близкий помощник князя, он был человеком немолодым, сведущим в счетах и грамоте, и занимал должность с жалованьем двести коку риса в год; причин его ненавидеть ни у кого не имелось. Однако на следующий день стало известно: Сэнума Хёэй бежал. Тогда-то суть происшествия и прояснилась. Дело в том, что Дзиндаю и Хэйтаро, хоть и разного возраста, были одного роста и со спины очень походили друг на друга. К тому же и гербы они имели схожие – с листьями японского имбиря в круге. Хёэя ввёл в заблуждение сперва герб на одежде нёсшего фонарь слуги, а потом облик самого Хэйтаро, скрытого зонтом и закутанного в плащ – и он второпях, по ошибке убил старика вместо Дзиндаю.

У Хэйтаро был сын по имени Мотомэ, семнадцати лет от роду. Он тут же получил от князя дозволение, чтобы вместе со своим слугой Эгоси Кисабуро отправиться мстить, как того требовал тогдашний самурайский обычай. Возможно, Дзиндаю чувствовал себя отчасти ответственным за гибель Хэйтаро – и оттого выхлопотал разрешение последовать за Мотомэ, намереваясь его опекать. Тут и ещё один молодой самурай, Цудзаки Сакон, которого с Мотомэ связывала крепкая любовь, тоже хотел дать обет и последовать за ним. Но князь Цунатоси, в силу особых обстоятельств давший соизволение Дзиндаю, Сакону отказал.

По прошествии семи дней после гибели отца Мотомэ, справив положенные поминальные обряды, в сопровождении Дзиндаю и Кисабуро вышел из замка Кумамото, оставляя позади родной тёплый край, где уже осыпались цветы сакуры.

Цудзаки Сакон, получив от князя отказ, на несколько дней заперся дома. Мысль о том, чтобы нарушить клятву верности, которой они обменялись с Мотомэ, была для него невыносима, да и насмешек товарищей он боялся. Но пуще того – он не мог стерпеть, что Дзиндаю оказался единственным, кому позволили сопровождать его возлюбленного Мотомэ. Потому в ночь, когда мстители покинули Кумамото, Сакон тоже ушёл из дома, оставив лишь запечатанное письмо – даже родителям, забота о которых лежала на его плечах, он ничего не стал говорить.

Мотомэ с товарищами он нагнал сразу же за границей княжеских владений: компания как раз остановилась передохнуть в чайной на одной из почтовых станций. Склонившись до земли перед Дзиндаю, Сакон взмолился, чтобы его взяли с собой. Тот сперва явно не желал соглашаться, с горечью упрекая пришельца: «А мой меч, по-твоему, ничего не стоит?» Но в конце концов уступил, глянув искоса на Мотомэ и сделав вид, будто прислушался к уговорам Кисабуро. Мотомэ – слабый, как девица, и до того юный, что ещё носил причёску с чёлкой, – не мог скрыть своего желания видеть Сакона в их маленьком отряде. Сакон же, вне себя от счастья, вновь и вновь со слезами на глазах благодарил всех, включая Кисабуро.