Рюноскэ Акутагава – Ворота Расёмон (страница 24)
В лампе между мной и моим зловещим гостем по-прежнему горел огонёк, казавшийся холодным в стылом весеннем воздухе. Сидя спиной к Ивовой Каннон, я молчал – не в силах даже спросить, почему у посетителя нет пальца.
Жулиано-Китискэ
Китискэ, позднее получивший имя Жулиано, или, на японский манер, Дзюриано, родился в деревне Ураками, что в уезде Соноки провинции Бидзен. Родители его рано покинули этот мир, и он поступил в услужение к местному жителю по имени Отона Сабуродзи. Увы, Китискэ от рождения был обделён умом, а потому остальная челядь ни во что его не ставила и сваливала на него, будто на вьючную скотину, всю тяжёлую работу.
Когда Китискэ было лет восемнадцать-девятнадцать, он влюбился в дочь Сабуродзи – девицу по имени Канэ. Та, конечно, и думать не думала о чувствах какого-то слуги. Зато остальные работники, добротой не отличавшиеся, прознав о любви Китискэ, принялись его дразнить. И как бы ни был он глуп, а в конце концов, не стерпев такого обращения, тайком, в ночи, сбежал из знакомого с малолетства хозяйского дома.
Следующие три года о нём никто ничего не слышал. Но по прошествии этого времени Китискэ вернулся в Ураками нищим оборванцем – и вновь поступил на службу к Сабуродзи. Он перестал обращать внимание на насмешки, лишь со всем усердием исполнял свою работу. Дочери хозяина, Канэ, он был по-собачьи предан. Та успела выйти замуж, и брак её складывался на редкость счастливо.
Год или два прошли без перемен. Однако мало-помалу другие челядинцам стало мерещиться в поведении Китискэ что-то подозрительное – и потому они, движимые любопытством, начали пристально за ним следить. И действительно, обнаружилось, что он каждый вечер крестится и произносит молитвы. Об этом сразу донесли Сабуродзи. Тот, испугавшись, как бы чего не вышло, тоже не стал мешкать и сдал своего слугу в деревенскую управу.
Китискэ ничуть не смутился, даже когда его под надзором стражи отправили в темницу в Нагасаки. Напротив – рассказывают, что лицо несчастного дурачка преисполнилось удивительным величием, будто на него пролился небесный свет.
Представ перед судьёй, Китискэ честно признался, что стал последователем христианского учения. Далее между ними произошёл такой диалог.
Судья: Как зовутся боги твоей веры?
Китискэ: Иисус Христос, молодой владыка страны Вифлеемской, и Санта-Мария, владычица соседнего государства.
Судья: И как они выглядят?
Китискэ: Иисус Христос, которого мы видим во снах наших, – пригожий собой молодой господин в роскошном лиловом одеянье с длинными рукавами. Что до Санта-Марии – её одеянье расшито серебром и золотом.
Судья: И отчего же твоя вера почитает в них богов?
Китискэ: Христос-сан полюбил Санта-Марию-сан и умер от любви, а потому изволил стать богом, чтобы спасать всех нас, кто страдает от любви, как он сам.
Судья: Кто и когда обратил тебя?
Китискэ: Три года скитался я там и сям, пока не встретил на берегу моря человека с рыжими волосами, от которого и принял веру.
Судья: Проходил ли ты для этого какой-нибудь обряд?
Китискэ: Прошёл обряд крещения водой и получил имя Жулиано.
Судья: Куда делся потом человек с рыжими волосами?
Китискэ: Случилось такое, чего я совсем не ждал. Он ступил на бурные волны и ушёл неизвестно куда.
Судья: Не воображай, будто можешь такими россказнями облегчить свою участь.
Китискэ: Я не обманываю. Всё это чистая правда!
Судью показания Китискэ озадачили – уж больно они отличались от того, что говорили другие христиане. Но, сколько он ни допрашивал преступника, тот упорно твердил своё.
Жулиано-Китискэ приговорили к смертной казни через распятие – согласно указу императора.
В назначенный день его провели по улицам и в конце концов безжалостно пригвоздили к кресту на лобном месте под Святой горой[35].
Крест высоко вознёсся над окружавшей его бамбуковой оградой. Жулиано-Китискэ, подняв голову к небу, несколько раз громко произнёс слова молитвы, после чего без страха встретил удар копья. Пока он молился, над его головой собрались тяжёлые тёмные тучи, и вскоре над местом казни разразилась гроза с сильнейшим ливнем. Когда снова прояснилось, Жулиано-Китискэ на кресте был уже мёртв. Но тем, кто собрался за оградой, казалось, будто слова его по-прежнему разносятся в воздухе.
То была простая, безыскусная молитва: «Молодой владыка страны Вифлеемской, где ты? Славен будь!»
Когда мёртвое тело сняли с креста, могильщики обомлели: от него исходило благоухание, а изо рта чудесным образом выросла белоснежная лилия.
Историю Жулиано-Китискэ можно найти в «Собрании рассказов о произошедшем в Нагасаки», «Католических записках», «Разговорах при свечах в бухте Тама»[36] и других хрониках. Из множества японских мучеников этот святой простачок больше всего трогает моё сердце.
Верность Вэй Шэна
Вэй Шэн[37] уже давно стоял под мостом и ждал девушку.
Высокие каменные перила у него над головой были наполовину увиты плющом; простые одежды нечастых прохожих освещало яркое солнце и слегка трепал ветерок. Но девушка не шла.
Вэй Шэн, тихонько насвистывая, беспечно рассматривал берег.
Глинистая отмель величиной в пару цубо[38] плавно уходила под воду. Меж стеблей тростника темнели круглые отверстия – видимо, норки крабов; когда до них докатывалась волна, раздавалось еле слышное шуршание. Но девушка не шла.
Чувствуя лёгкое нетерпение, Вэй Шэн подошёл к кромке воды и окинул взглядом тихую, без единой лодки реку.
Русло густо поросло молодым тростником, среди которого там и сям поднимались круглые, пышные кроны ив. Гладь реки между ними казалась совсем узкой: среди зарослей тростника вилась лишь полоска чистой воды шириной с пояс-оби – она сияла расплавленным золотом, по которому, словно слюда, скользили тени облаков. Но девушка не шла.
Вэй Шэн отступил от воды и принялся расхаживать по неширокой отмели, прислушиваясь к тишине вокруг; река и берег мало-помалу окрашивались в закатные тона.
По мосту давно никто не проходил. Не слышалось ни стука сандалий, ни топота копыт, ни скрипа повозок – только шум ветра, шелест тростника, плеск волн да иногда долетавший откуда-то пронзительный крик серой цапли. Стоя на одном месте, Вэй Шэн заметил, что уровень воды начал расти – набегающие волны поблёскивали гораздо ближе. Но девушка не шла.
В полутьме Вэй Шэн, нахмурившись, быстрее зашагал туда-сюда по отмели. Вода продолжала понемногу прибывать. Одновременно повеяло запахом водорослей. Вот холодная влага коснулась кожи. Сверху, над головой, прежде яркое солнце скрылось за горизонтом, и только каменные перила моста пересекали бледную синь вечернего неба. Но девушка не шла.
Вэй Шэн остановился.
Вода намочила его сандалии и широко разлилась под мостом, сверкая уже не золотом, а холодной сталью. Скоро равнодушный прилив скроет его колени, живот, грудь… Тем временем река поднялась ещё выше и добралась до лодыжек. Но девушка не шла.
Вэй Шэн вновь и вновь обращал к высокому мосту взор, полный надежды.
Над водой, которая теперь плескалась у живота, поблёкли все краски; поодаль грустно шелестели в спустившемся тумане ивы и тростник – больше не было слышно ничего. Вот сверкнуло белое брюшко рыбы – кажется, окуня, – которая, подпрыгнув, едва не задела Вэй Шэна по носу. В небе над прыгающими рыбами уже появились звёзды. Увитые плющом перила моста терялись в сгущающейся тьме. Но девушка не шла…
Около полуночи, когда лунный свет заливал заросли тростника и ивы, а ветер тихонько шептался о чём-то с рекой, течение бережно вынесло тело Вэй Шэна из-под моста и повлекло в сторону моря. Душа же – быть может, привлечённая печальным лунным сиянием, – тихонько выскользнула из тела и устремилась к светлеющему небу, безмолвно поднимаясь выше и выше над рекой, вместе с запахами сырости и водорослей…
Прошли тысячи лет, и той же душе после бесчисленных перерождений вновь суждено было воплотиться в человеческом теле. Теперь она живёт во мне. Потому-то я, родившись в нынешнем веке, неспособен ни к какой полезной работе. И днём, и ночью я живу одними лишь бесплодными мечтами и всё жду чего-то непостижимого – как Вэй Шэн ждал под мостом возлюбленную, которая так и не пришла.
Осень
Нобуко считали талантливой ещё в женском колледже. Мало кто сомневался: рано или поздно ей уготовано место в литературном мире. Ходили даже слухи, что за время учёбы она успела написать триста страниц автобиографического романа. Увы, после выпуска Нобуко поняла, что едва ли может распоряжаться собой. Мать, вдова, одна растила и её, и младшую сестру Тэруко, ещё не окончившую школу для девочек. Прежде чем заниматься литературой, Нобуко нужно было, как полагается, обзавестись мужем.
У неё был кузен по имени Сюнкити, который учился на филологическом факультете, а в будущем тоже мечтал стать писателем. С Нобуко они дружили с давних пор, но общий интерес к литературе сблизил их ещё больше. Правда, Сюнкити, в отличие от Нобуко, не разделял увлечения популярным тогда толстовством. Он вечно сыпал остротами и эпиграммами в духе Анатоля Франса, и серьёзная Нобуко порой пеняла ему за цинизм. Однако, даже разозлившись, она чувствовала: за всеми этими шуточками в Сюнкити скрывается что-то, чего она не может не уважать.
В ту пору, когда Нобуко была студенткой, они часто ходили вместе на выставки и концерты. Обычно их сопровождала Тэруко. По пути все трое непринуждённо смеялись и болтали, хотя порой старшие увлекались разговором, который Тэруко поддержать не могла. Впрочем, она вроде бы не жаловалась, по-детски заглядываясь на зонтики и шёлковые платки в витринах. Заметив, что про Тэруко забыли, Нобуко обязательно меняла тему разговора, стараясь включить в него сестру. Но именно Нобуко, увлекаясь, и забывала про неё первой. Сюнкити же словно не замечал ничего вокруг, неторопливо вышагивая среди толпы прохожих и, как всегда, изощряясь в остроумии.