Рюноскэ Акутагава – Ворота Расёмон (страница 23)
Директор, однако, прекрасно меня понимая, вновь и вновь терпеливо уговаривал: мол, мне, человеку ещё молодому, жить холостяком будет трудно, да и девушка мной интересуется, а потому он берётся выступить посредником – это сразу закроет сплетникам рты; и, наконец, для стажировки в Токио, о которой я мечтал, статус женатого человека был бы большим плюсом. Слыша всё это, я уже не мог упрямиться дальше. Надо сказать, девушка слыла красавицей – и, хоть мне неловко говорить такое, но я не мог не думать и про семейный капитал. Постепенно я начал отвечать уклончиво: мол, «надо поразмыслить», или «может, на следующий год». В конце концов свадьбу назначили на осень 1893 года.
Примерно тогда же я к своему удивлению впал в подавленное состояние и как будто лишился сил. Даже в школе я, опёршись на стол, частенько погружался в глубокую задумчивость – так, что даже не слышал колотушек, возвещающих начало урока. Притом я не мог объяснить, что именно меня удручает; какие-то шестерёнки в голове словно бы стали мешать друг другу – и за этим скрывалась тайна, которой я не понимал. От таких мыслей делалось не по себе.
Состояние это продолжалось месяца два – пока не начались летние каникулы и я как-то вечером, гуляя, не заглянул в книжный магазин позади храма Хонгандзи. Там мне попалось несколько номеров популярного журнала «Панорама в картинках»[33] – их украшенные литографиями обложки соседствовали с книгой «Рассказы о привидениях» и гравюрами Огаты Гэкко. Задержавшись в магазине, я взял один из журналов в руки. На обложке был разрушенный дом и языки пламени, а надпись в две строки под ним гласила: «Выпуск от тридцатого октября 1891 года. Описание землетрясения, произошедшего двадцать восьмого октября». Стоило мне увидеть это, и сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Казалось, кто-то с издевательским смехом зашептал мне в ухо: «Вот оно. Вот оно!» В полумраке магазина, где ещё не успели зажечь свет, я торопливо заглянул в журнал. Один из рисунков изображал жестокую гибель целой семьи, придавленной рухнувшей крышей. На другом земля, расступившись, поглощала женщину с детьми. На следующем… не стоит перечислять их все. Скажу лишь, что журнал будто перенёс меня на два года назад. Падение железнодорожного моста через реку Нагара; разрушение прядильной фабрики «Овари»; солдаты третьей дивизии, откапывающие трупы; уход за пострадавшими в больнице Аити – видя одну за другой эти ужасающие картины, вспоминал те проклятые дни, как наяву. В глазах у меня стояли слёзы. Тело била дрожь. Душу переполняли неясные чувства – не боль и не радость… Наконец я увидел последний рисунок – и до сих пор помню, как был потрясён в тот момент. На нём корчилась в мучительной агонии женщина – на спину ей упала балка. По другую сторону клубился чёрный дым, в воздухе рассыпались алые искры. Моя жена! Её гибель! Я едва не выронил журнал – и едва сдержал крик. Но ещё больше, чем картинка, меня напугало то, что я вдруг увидел вокруг красные отсветы и почуял запах дыма. Пытаясь успокоиться, я отложил «Панораму» и внимательно огляделся: смеркалось – молодой приказчик зажёг висевшую у входа лампу и отбросил дымящуюся спичку.
…Мне стало ещё тяжелее. Если до сих пор меня мучила смутная необъяснимая тревога, то теперь она превратилась во вполне определённые сомнения, которые, раз закравшись в душу, терзали меня днём и ночью. Почему я убил жену во время землетрясения – точно ли потому, что это было необходимо? Или – скажем честно – потому, что думал об этом давно, а землетрясение лишь дало мне повод? Вот что не давало мне покоя. Сколько раз я решительно говорил этим сомнениям «нет» – я успел сбиться со счёта. Но голос, который тогда в книжном магазине шептал мне: «Вот оно!» – вновь и вновь с презрительным смехом допытывался: «Отчего же ты тогда не сказал никому, что её убил?» Всякий раз, вспоминая об этом, я содрогался. И правда – почему я не мог рассказать обо всём откровенно? Почему продолжал скрывать пережитый кошмар?
Более того, мне живо вспомнился и ещё один неприглядный факт: в действительности я ненавидел Саё. Говорить о таком стыдно, но без этого вы вряд ли меня поймёте. Дело в том, что она имела… физический изъян…
Меня успокаивала одна мысль: «Если бы я не убил её, она сгорела бы заживо. А значит, ничего плохого я не совершил». Но вот однажды, в конце лета, когда в школе уже начались занятия, мы сидели с коллегами в учительской и пили чай, болтая о всякой всячине. В какой-то момент разговор перешёл на страшное землетрясение, случившееся два года назад. Я, как всегда в подобных случаях, помалкивал и даже не особенно прислушивался к тому, что говорят другие; они тем временем обсуждали, как в храме Хонгандзи упала крыша, как в квартале Фуна-мати обрушилась набережная, а в квартале Тавара-мати по дороге прошла трещина. Тут один из учителей рассказал: хозяйку «Бингоя» – лавки сакэ в Нака-мати – придавило балкой, она едва могла шевельнуться, но, когда начался пожар, балка прогорела и сломалась, так что женщина выбралась.
Когда я услышал это, в глазах у меня потемнело; я не мог вздохнуть. Похоже, со мной случилось что-то вроде обморока – ведь когда я наконец пришёл в себя, коллеги суетились вокруг меня, пытаясь напоить водой или дать лекарство; я очень их встревожил, неожиданно побледнев и едва не упав со стула. Я был не в силах даже поблагодарить за заботу – настолько мной овладели всё те же ужасные сомнения. Выходит, я и правда убил жену просто так – ради того, чтобы убить? Или из страха: вдруг она сумеет спастись? Если бы я оставил её в живых – быть может, ей посчастливилось бы, как хозяйке «Бингоя»? А я безжалостно размозжил ей голову черепицей… Как я мучился тогда – предоставляю вам вообразить самому. В отчаянии я решил: по крайней мере, мой долг – отказаться от намерения породниться с семьёй Н.
Но когда пришло время сделать этот шаг и поставить точку, моя твёрдая уверенность, увы, начала слабеть. Ведь до свадьбы осталось недолго, и если внезапно объявить о разрыве, то придётся признаться – и в убийстве жены, и в терзавших меня сомнениях… Я по натуре малодушен; сколько я себя ни уговаривал, храбрости мне не хватало. Я много раз винил себя за трусость – но этим всё и ограничивалось. Летняя жара спала, по утрам уже ощущался холодок, а я так ничего и не предпринял. Между тем неумолимо приближался день свадьбы.
К тому времени я настолько пал духом, что почти ни с кем не разговаривал. Не раз и не два мои коллеги советовали мне отложить бракосочетание; директор школы трижды рекомендовал показаться врачу. Но, несмотря на их участие, у меня уже не было моральных сил заботиться о здоровье, хотя бы для проформы. А воспользоваться добрыми советами и отсрочить брак под предлогом болезни казалось к тому моменту трусливой полумерой. Вдобавок и глава семьи Н., не понимая причин моей подавленности, похоже, решил, будто виной всему холостяцкая жизнь, и потому постоянно уговаривал сыграть свадьбу побыстрее. В конце концов её назначили на октябрь – в аккурат через два года после землетрясения, хотя и в другую дату. Церемония должна была пройти в особняке Н.
Когда меня, вконец измученного тревогой, в традиционном, украшенном гербами облачении жениха провели в торжественный зал, заставленный золотыми ширмами, и усадили на возвышение, мне стало невероятно стыдно. Я чувствовал себя злодеем, который, успешно отведя людям глаза, готовится к новому страшному преступлению. Нет, не просто «чувствовал себя». Я и был злодеем – настоящим чудовищем. Ведь я скрыл убийство, а теперь замыслил украсть у семьи Н. и дочь, и состояние. Кровь бросилась мне в лицо, в груди заныло. Мне захотелось признаться во всём – прямо там, в ту же минуту… Это желание захлестнуло меня, будто волна в шторм. Затем я, как во сне, увидел на татами перед собой пару белых носков-таби. Вслед за ними в поле моего зрения вплыло кимоно с узором из лёгких волнистых облаков, между которыми в тумане виднелись сосны и журавли. За ними последовал парчовый пояс-оби, богато украшенный блокнот на серебряной цепочке, белый ворот – и наконец высокая свадебная причёска с массивными, блестящими черепаховыми гребнями; тут меня обуял такой ужас, что перехватило дыхание. Не раздумывая более, я склонился до пола и отчаянно закричал: «Я убийца! Я страшный злодей!».
Закончив говорить, Накамура Гэндо какое-то время пристально смотрел на меня, потом, принуждённо улыбнувшись, произнёс:
– Что было дальше, можно не описывать. Скажу лишь одно: с тех пор я прослыл сумасшедшим и теперь принуждён влачить самое жалкое существование. Вот о чём я бы хотел спросить вас, сэнсэй, – считаете ли вы меня безумцем? Но если я безумец, что свело меня с ума – разве не чудовище, таящееся в глубинах человеческой души? И пока оно существует – разве те, кто сейчас со смехом зовёт меня сумасшедшим, не могут завтра оказаться в том же положении?.. Вот какие мысли приходят мне в голову. А что скажете вы, сэнсэй?