Рыков Дмитрий – Кроссворд короля Агрида (страница 5)

– Эх, девочка моя! – покачал головою Тинкатур. – Бабочка – бабочкой, но, полагаю, королевской дочери не пристало перелезать через подоконник и в одной рубашке бегать по саду…

– Я знаю, знаю!.. – прощебетала Грета. – Но это было такое прекрасное утро, что мне хотелось обнять всю природу, каждый кустик, каждый листик, и солнце, и небо, и ветер, и всех людей на свете, всех маленьких детей, всех зверюшек, и всех их расцеловать! Мне кажется, такое счастье – жить на свете! Папа, мама – я вас так люблю! – и она обняла сразу и короля, и королеву, крепко прижавшись к ним и зажмурившись.

Ну что я могу добавить к этому, мой дорогой читатель?

Только то, что с самого рождения Греты ни один человек, взглянувший на этого чудесного ребенка, не мог удержаться от улыбки. Каждый чувствовал исходящее от нее тепло и, со своей стороны, старался окружить ее любовью. Как ни пытался Тинкатур оградить ее от этих, как ему казалось, безумных увлечений, с раннего возраста она убегала в сад, всегда находила там нуждающихся в помощи птиц и животных – больных ли, раненых ли, приносила их во дворец и старательно за ними ухаживала, превратив свою спальню в настоящий лазарет. Рядом с нею самый строгий учитель становился мягким и податливым, потакая всем ее шалостям, любой, даже самый ленивый, лакей, получив от нее задание, мчался выполнять его как на крыльях, повар, несмотря на указание короля включать в рацион принцессы только определенные кушанья, не наносящие вред здоровью, тайком носил ей вкуснейшие пирожные и мороженое, впрочем, никак не влиявшие на ее фигуру – словом, все те люди во дворце, кто был способен на любовь, искренне и тепло ее любили.

– Какая ты добрая и ласковая, – сказал Тинкатур, поглаживая ладонью ее волосы, – и совсем еще ребенок. Но ты уже не маленькая, помни – тебе скоро исполнится восемнадцать, и мы вынуждены будем выдать тебя замуж.

Грета вдруг застыла. На ее личике ясно выразилась готовность мгновенно заплакать.

– Но… Я не хочу! – воскликнула принцесса. – Нельзя ли не спешить? К чему торопиться?

– Увы, дочь, – произнесла королева, – таков закон. Но мы попытаемся облегчить его, насколько возможно – в любом случае, право выбирать будущего мужа мы предоставим тебе, и ты сама примешь решение, следуя советам своего сердца и, очень надеюсь, ума.

– В давние годы, – Тинкатур назидательно выставил палец, – женили и выдавали замуж, вовсе не спрашивая мнения детей, а в случаях с отпрысками королевской крови – и подавно, ибо руководствовались не возможным счастьем оных, а прежде всего интересами государства.

– Да знаю, знаю… Но… Я все равно боюсь, – тихо вздохнула Грета.

– Это – время, – улыбнулась Снигильда, – оно безжалостно. Как ни грустно, но детство обязательно проходит, а за ним и юность, и молодость, наступает зрелость… Но нельзя его бояться – надо идти с ним в ногу, и тогда ты будешь счастлива. Никогда не забывай прошедшего, но и никогда о нем не сожалей. Думай всегда о значении сегодняшнего дня, ибо если ты сделаешь неправильный шаг, то в будущем прошлое тебе отомстит, а чтобы этого не случилось, не поступай, моя милая, следуя только холодным повелениям рассудка или, наоборот, горячим порывам сердца – пусть разум и чувства будут у тебя едины, тогда ты сможешь не только сама испытывать радость, но и делиться его крупицами с близкими людьми, которых ты любишь. А любовь – это и есть счастье…

– Мамочка, я так тебя люблю! – прошептала Грета.

– У тебя доброе сердце и, дай Бог, оно вряд ли когда ожесточится! – проговорила королева, окинув дочь внимательным взором. Потом она подняла глаза кверху и шепотом произнесла: – Господи, пусть все беды минут ее стороною!

Но тут во всю свою природную мощь, многократно усиленную усердными тренировками, прогремел уже знакомый голос, представив нового посетителя:

– Господин первый министр короля Карбукс!

– Ох, я так и знала, – тяжело вздохнув, сказала Снигильда. Увлекая с собою дочь, она добавила: – Мы с Гретой уходим завтракать.

– А папа разве не с нами? – разочарованно протянула принцесса.

– Нет, – ответила ей королева. – Папа присоединится к нам позже – ведь сейчас у него дела государственной важности.

Проводив глазами любимых жену и дочь, Тинкатур встал перед зеркалом, насупился, принял подобающий великому королю великой страны вид, смахнул с мундира едва заметную пылинку и, обратившись в сторону главного входа, торжественно произнес:

– Проси!

Двери распахнулись, и появился первый министр. Был он нормального роста и вполне крепкого телосложения, но умел так изгибаться, извиваться, что складывался чуть ли не вдвое, когда кланялся, выражая немедленную готовность до издыхания служить своему государю. Этому впечатлению более чем способствовало его лицо, имеющее правильные, ровные черты, которые, однако, составляли такую угодливую гримасу, что, во-первых, это лицо становилось до омерзения скользким, гладким, приторным, а, во-вторых, даже вопрос о его преданности стране, народу и королю задавать всякий бы постеснялся. Раскланявшись несколько раз, размахивая перед собой толстой папкой, будто шляпою, вошедший сладким подобострастным голом произнес:

– О, ваше Королевское Величество, позвольте потревожить ваш покой, хотя мне чрезвычайно неловко отрывать вас от глубоких мудрых дум, которым, вероятно, вы предавались здесь в минуты сурового одиночества, размышляя о благе отечества…

– Давай без предисловий, – строго сказал Тинкатур, – ты ведь знаешь, я этого не люблю!

– Конечно, конечно, ваше Королевское Величество! – еще сильнее склонился визитер, пусть и казалось, что ниже никак невозможно – иначе должны затрещать или вовсе лопнуть кости – я к вам с утренним докладом. Прежде всего я хочу сообщить…

– Ах, оставь! – отмахнулся от него государь. – Я наперед знаю все, что ты скажешь! Лучше отвечай на мои вопросы!

– Всегда готов преданно служить вашему Величеству, благороднейшему и справедливейшему среди всех земных королей… – Карбукс намеревался вот-вот и вовсе слиться с полом.

– Прекрати. Были какие-либо происшествия?

Первый министр, не меняя позы, мигом раскрыл папку и принялся перечислять:

– В деревне Корнуольд упал в овраг теленок, доставленной лебедкой его подняли наверх, но оказалось, что у него сломана нога, поэтому из столицы немедленно вызвали ветеринара, который по прибытии сразу же приступил к лечению; на окраине города Пумпельбург молодой ремесленник пытался взлететь птицей с крыши собора на самодельных крыльях – отделался легкими ушибами…

– Больше ничего?

– Так точно, все тихо, как все последние пятьдесят лет, благодаря отваге и мудрости вашего великого батюшки…

– Опять ты за свое! Что еще?

– Из благословенной пируляндской земли добыто сто тонн железной и сто тонн медной руды, на ее благословенных полях собрано сто тонн зерна, разлито в бочки сто декалитров вина…

– Это все, как и вчера, как и позавчера, мне известно, – произнес король, обошел огромный стол из цельного дуба и, усевшись в кресло с высокой спинкой, жестом указал Карбуксу на место напротив. Тот, не разгибаясь, быстро засеменил ножками, достиг стула и присел на самый-самый его краешек. – Доклад дай мне сюда, – Тинкатур взял папку и положил ее перед собой. – Я просмотрю все цифры, в нем указанные, позже. Новое, новое что-нибудь есть?

– Ничего, мой король! Правда… – тут на губах первого министра мелькнула ехидная улыбка, – до генерала Атьдвагарда дошел слух, что в Нижнем лесу видели волка…

– У нас не водятся волки! – поразился монарх.

– Ну… – развел руки в стороны собеседник – мол, все же знают, насколько глуп военачальник, – так вот… Во главе своих отважных солдат он бросился в густую чащу на поиски, естественно, никого не нашел, и только сломал несколько молодых деревьев, кустарником и ветками оцарапал себе лицо да набил пару шишек.

– Ах, ха-ха! – засмеялся самодержец. – Наш бравый генерал всегда готов ринуться в бой – ну, что ж, это не так и плохо… Ладно, если ничего не будет срочного, до обеда меня не тревожь. А сейчас я отправляюсь к королеве и принцессе… Да, кстати, как там твой сын?

– Покорнейше благодарю за высочайшее внимание к судьбе моей семьи, – и тут голос чиновника задрожал. – Он, к несчастью, по-прежнему болен, не встает с постели, и врачи из опасения распространения вредоносных бактерий запрещают посторонним даже входить в его комнату…

– Бедный мальчик! – сокрушенно вздохнул Тинкатур. – Странно, даже я, твой король, видел его всего один раз, и то на следующий день после его рождения. Передавай ему пожелания все же выздороветь, и как можно скорее…

Государь встал и направился к тому выходу, через который ранее вышли Снигильда с Гретой, а первый министр, мгновенно соскользнув со стула, все сыпал ему в спину благодарными словами:

– О, спасибо вам, мой король, мудрейший, храбреший, чистосердечнейший и благороднейший…

Но лишь захлопнулась дверь, с Карбуксом произошла довольно странная метаморфоза. Он резко выпрямился, расправил могучие плечи, лицо его поражало своей холодностью – от мягкого, сладенького выражения не осталось и следа, губы, которыми он миг назад льстиво хихикал и умиленно лепетал слова благодарности, крепко сжались в ровную линию, а бегающие ранее туда-сюда глазки горели яростным гневом.