Рут Райшл – Парижский роман (страница 3)

Мортимер подошел к ней сзади, от него пахло скипидаром и дорогим одеколоном. Он взял ее руку, ту, что с кисточкой, в свою и провел по холсту, как будто это была рука безвольной куклы. Потом замахнулся ее рукой, так что краска полетела на холст. Она шлепнулась, громко чавкнув. Стелла вздрогнула, и Мортимер стал ее успокаивать. Он погладил ее по спине, потом по животу, везде. Потом он оттолкнул ее и велел идти в ванную, вымыться и одеться. Она послушалась, не проронив ни слова. В ванной с тяжелыми мраморными раковинами и блестящими зеркалами она пустила воду, отвернув краны до упора, и долго терла руки в обжигающе горячей воде. А закончив, наклонилась над унитазом, и ее вырвало. И еще раз вырвало. И еще, до тех пор, пока внутри ничего не осталось, кроме крохотного, но твердого комка отвращения к себе.

– Спасибо, милый, – прильнула Селия к Мортимеру, когда он привез Стеллу домой. Потом она посмотрела вниз, на дочь: – Ну как, тебе понравилось, милая?

Стелла почувствовала запах маминых духов с гарденией, и они напомнили о скипидаре. Она испугалась, что ее опять стошнит.

– Она настоящая маленькая художница, правда, малышка? – обратился к Стелле Мортимер. Его гладкое лицо было ласковым, но глаза потемнели и казались угрожающими.

Стелла сглотнула.

Селия испустила вздох.

– Что нужно сказать? – подтолкнула она девочку.

– Спасибо, Мортимер, – послушно выдавила та.

– Приходи еще, малышка. Я буду тебя ждать. – Он повернул свое большое лицо к Селии. – Приводи ее снова в следующий уик-энд. Сделаем из нее художницу.

– Договорились. – Селия улыбалась, улыбалась. – Няня уже здесь, а мы опаздываем на ужин, у нас же заказан столик. – И она опять повернулась к Стелле. – Завтра утром расскажешь, как прошел урок рисования.

Но следующим утром – и в другие утра – она ни о чем не спрашивала. Стелла была благодарна: если об этом не говорить, то можно притвориться, что ничего не было. К середине каждой недели ей даже удавалось убедить себя, что все это просто ее воображение. Потому что в глубине души она знала: если весь этот ужас по-настоящему, то во всем виновата только она.

Позже, когда все закончилось, но ее попытки заблокировать память ни к чему не привели, Стелла вспоминала одно и то же: волчий взгляд Мортимера, когда он смотрел на нее сверху вниз, неделю за неделей, и его слова: «Приходи еще, малышка. Я буду тебя ждать». И привкус рвоты во рту.

Сколько времени это тянулось? Год? Два? Пока однажды воскресным утром, когда они направлялись на Пятую авеню, 530, Селия небрежно, как бы невзначай, не спросила:

– Мортимер когда-нибудь делал с тобой что-то необычное?

Стелла кивнула.

– Хочешь, чтобы уроки рисования закончились?

Стелла снова кивнула, молясь про себя, чтобы мать ни о чем ее больше не спрашивала.

А она и не стала. Стелла больше никогда не видела Мортимера, хотя подозревала, что Селия продолжала встречаться с ним, потому что иногда чувствовала исходящий от одежды матери тошнотворный запах скипидара и одеколона. Она предполагала, что Селия не сумела устоять перед соблазном денег и престижа Мортимера, но, если Стеллу это и беспокоило, она не позволяла себе задумываться об этом.

Что до Селии, то она не задала ни одного вопроса.

Ни тогда. Ни потом.

глава 3

Нью-Йорк, 1983

В пятнадцать лет Констанца Винсенте внимательно поглядела на себя в зеркало и, рассмотрев длинные ресницы вокруг темных, с искорками глаз, большой подвижный рот и блестящие черные волосы, убедилась, что прекрасна. Взяв сумочку, она вышла из тесной родительской квартиры, оставив позади бруклинский акцент, шумных братьев и сестер и собственное имя. Шел 1930 год, и новоиспеченная Селия Сен-Венсан сумела устроиться продавщицей в отдел косметики элитного универмага «Бергдорф Гудман» на Пятой авеню. Там она скрупулезно изучала богатых покупательниц, с такой точностью копируя то, как они говорили, одевались и причесывались, что ее принимали за девушку из высшего общества, очередную жертву депрессии, пытающуюся свести концы с концами.

Она стала настолько искусным персональным консультантом, что самые богатые клиентки требовали, чтобы именно она уделила им внимание. Никто другой, утверждали они, так с этим не справится. Они входили в примерочную, сбрасывали одежду и открывали сердца. Как-то дождливым вечером супруга мэра, поплакав на плече у Селии, вытерла глаза и сказала: «Наверное, никто в городе не знает больше тебя обо всем, что тут на самом деле происходит».

– Хм-м, – уклончиво промурлыкала Селия. Эти слова навели ее на мысль.

Она взяла себе еще одно имя – Шарлотта Никербокер, – чтобы вести колонку в «Нью-Йорк геральд трибьюн». «Слыхали?» быстро стала предметом пересудов. Хотя в деньгах Селия теперь не нуждалась, она продолжала работать в «Бергдорфе», ведь ее клиентки, не подозревая, что у их обожаемой Селии появился псевдоним, продолжали болтать о своих заботах и горестях. Скажи им кто-нибудь, что именно она автор скандальной колонки, дамы не поверили бы. Селия, настоящий хамелеон, показывала людям именно то, что они хотели увидеть. Даже ее ближайшие подруги не подозревали, что на их восторги она отвечает ироничным презрением. В разговорах со Стеллой она называла их «приспешницами».

Мужчины тоже обожали Селию, но, хотя ее аппетиты были безграничны, Стелле казалось, что никому из любовников не удалось затронуть сердце матери. А в ответ на вопросы дочери об отце Селия всегда отвечала одно и то же: это был красивый мужчина, которого она встретила в баре. «Мы пили пиво “Стелла Артуа”, так что, можно считать, я назвала тебя в честь него. Ну, и еще, конечно, я надеялась, что ты станешь звездой». И она одаривала Стеллу одним из тех пренебрежительных взглядов, которые практически ежедневно напоминали девочке, какое она разочарование для матери.

Селия, разумеется, имела представление о том, как должна вести себя мать, но эта роль ее определенно не привлекала. В конце концов, материнство стало одной из немногих неудач в ее жизни – и уж точно не она была виновата в том, что дочь оказалась такой никудышной. Она дала Стелле дом, кормила ее и одевала. И что получила в награду? Неблагодарную девчонку, не приложившую ни малейших усилий, чтобы соответствовать ее стандартам.

Предоставленная в основном самой себе, Стелла жестко упорядочила свою жизнь. «Такое чувство, что рядом со мной живет монашка! – жаловалась Селия своим приспешницам. – Только колоколов не хватает». Она без устали насмехалась над календарем, который Стелла повесила у себя в комнате. В нем карандашом были тщательно, по часам, записаны дела и занятия на каждый день. Стелла ничего не оставляла на волю случая, так она чувствовала себя в большей безопасности. Если она не была в школе, то либо делала уроки, либо читала или посещала музеи.

Когда утренним встречам с Мортимером пришел конец, Селия предложила ей походить на занятия по искусствоведению в Метрополитен-музее. Стелла пошла без всякой охоты: к искусству она теперь относилась с опаской и понимала, что для Селии это просто способ сбыть дочь с рук на несколько часов по выходным.

Начались занятия скверно. В первое воскресенье она присоединилась к группе детей, которые, сжимая в руках красные резиновые коврики, тащились по просторным музейным залам за сотрудником музея – его называли куратором. Как только куратор останавливался, все расстилали крошащиеся коврики на холодном полу и сидели, пока он рассказывал, что именно они должны видеть в этом важном произведении искусства.

Он вел их мимо мраморных статуй, у которых не хватало разных частей тела. По залам, где средневековые латы издали грозили им боевыми топорами. Мимо египетских гробниц и наверх по массивной лестнице, в залы, полные золотых мадонн и бесконечных распятий. Наконец, он резко остановился перед портретом мальчика в ярко-красном костюмчике, с птицей на веревочке.

– Это, – объявил куратор, – очень известная картина Франсиско де Гойи, написанная в 1787 году. Дети, посмотрите внимательно. Что вы видите?

Стелла подняла руку.

– Да?

– Эти кошки хотят съесть птичку, которую он держит, – сказала она. – А мальчик не обращает внимания. Вот-вот беда случится.

– Нет-нет-нет. – Мужчина нахмурился. – Это ты невнимательна. Смотри еще.

Оказалось, что животные были ни при чем, куратор запланировал лекцию о том, что детство в прошлые века было совсем другим. Его раздосадовало, что она не удосужилась отметить роскошный красный костюм мальчика, его кружевной воротник, шелковые туфли и длинные волосы.

Экскурсия продолжалась, но Стелла раз за разом не могла рассмотреть то, что ей полагалось видеть. Она больше не поднимала руку, и в какой-то момент тихо отошла от группы и отправилась ходить по музею сама. Так же она поступила в следующее воскресенье, и в следующее. Селия ничего не знала. «Они там прекрасно знают свое дело, – напевала она приспешницам, – а обходится намного дешевле, чем приходящая няня».

В четвертое воскресенье Стелла уныло бродила по залам с высокими потолками. На картины она почти не смотрела – просто убивала время. А потом увидела девочку, примерно свою ровесницу, державшую за руку отца.

– Самое лучшее я приберег напоследок, – говорил он. Стелла взглянула на картину: мостик над прудом с кувшинками. – Правда, там красиво? Так спокойно.