Рут Райшл – Парижский роман (страница 2)

Мадам продолжала, не сводя со Стеллы глаз:

– Но месье Диор покачал головой и потрепал Виктуар по руке. «Но это только сейчас. Pardon ma chère[6], но это платье переменчиво, как духи. Хамелеон. Оно будет выглядеть по-разному на каждой женщине. И потому оно всегда будет носить имя той, кто носит его».

– И платье называется Виктуар?

Старушка отрицательно помотала головой.

– Как вас зовут?

– Стелла.

– Как чудесно! Теперь это платье Стелла. – Она оборвала разговор.

Ее хрупкие пальцы легко, как бабочки, запорхали по спине Стеллы, застегивая пуговки. Но стоило Стелле попытаться развернуться к зеркалу, как пальцы изменились и сомкнулись, как железные прутья, удерживая девушку на месте.

– Еще рано!

Стелла была не против. По мере того как крохотные пуговки ныряли в петли, платье обнимало ее; материя мягко касалась кожи, теплая и уютная, как колыбельная. И Стелла целиком отдалась ощущениям.

– Теперь можете смотреть.

Вздрогнув, Стелла открыла глаза. Она не понимала, где оказалась.

Перед ней в зеркале была незнакомка. Куда подевалась щуплая, похожая на мальчишку Стелла? Ее место заняло какое-то неземное создание. Казалось, стоит ей открыть рот, как из него польется дивная ария – например Casta Diva. Преобразив все ее черты, платье превратило Стеллу в чувственную, привлекательную женщину. Ее лицо, всегда бледное и серьезное, сейчас казалось трогательным и зовущим. Она никогда не тратила время на макияж, но сейчас на губы так и просилась алая помада. Заурядные серые глаза стали дымчатыми, глубокими и таинственными, даже волосы мышиного оттенка внезапно обрели блеск. Стелла не могла отвести взгляд от этой женщины, совсем не похожей на нее.

– Et voilà! – торжествующе воскликнула маленькая хозяйка лавки. – Я же говорила, что это платье – ваше! Согласитесь, куда лучше быть такой красавицей, чем обычной серой мышкой, которая вошла в мой магазин?

– Сколько? – только и смогла выговорить Стелла. Всю жизнь она была гусеницей, а сейчас вдруг страстно захотела стать бабочкой.

– Пятьдесят тысяч франков, – резко бросила хозяйка. Она щелкнула пальцами прямо под носом у Стеллы. – В сущности, даром за это произведение искусства, за момент истории. – Она распахнула руки, как бы демонстрируя свое великодушие. – Но я готова на небольшую уступку. Если вы платите в долларах, я посчитаю по хорошему курсу. Банки предлагают семь с половиной франков, а я даю восемь.

Посматривая на женщину в зеркале, Стелла считала в уме. Шесть тысяч долларов? За платье? Деньги у нее были – деньги Селии, всё, что мать оставила ей, до единого пенни, – но истратить их на платье? Это совсем на нее не похоже. Она снова взглянула на красавицу в зеркале, отчаянно желая превратиться в нее. Но это было неправильно. Она, Стелла, не легкомысленная вертихвостка из тех, кто тратит деньги на тряпки. В последний раз бросив взгляд на свое отражение, она отвернулась от зеркала, стряхнув чары.

– Этому платью место в музее, – с трудом проговорила она.

– Никаким платьям не место в музее! – Старуха протянула руку и погладила ткань платья, как будто утешая обиженное существо. – Платья созданы, чтобы их носили. А это платье создано, чтобы его носили вы. – Отступив на шаг, она осмотрела девушку с головы до ног. – Этому платью суждено быть Стеллой.

И тогда Стелла услышала другой голос. Страстный, настойчивый. Даже неистовый. «Хоть раз в жизни, – шептала ей прямо в ухо мать, – сделай так, чтобы я тобой гордилась». Стелла стянула платье, желая, чтобы голос смолк. «Оправдай свое имя. Будь Стеллой». Призрак Селии продолжал бормотать, пока Стелла наблюдала, как платье, струясь, оседает на пол.

глава 2

Нью-Йорк, 1957

В год, когда Стелле исполнилось семь, ее матери повезло в любви, она сорвала джекпот. Селия была в расцвете – высокая, с великолепной фигурой, царственной осанкой и глубоким взглядом черных миндалевидных глаз. Властное лицо смягчали неожиданно пухлые губы с непременной ярко-красной помадой. Мужчины находили ее неотразимой, и она частенько приводила домой очередного «друга».

Но этот был не таким, как все. Каждый раз, появляясь у них в квартире, Мортимер приносил подарок для Стеллы, как будто приударял и за ней, а не только за ее мамой. По причине ей самой непонятной это страшно смущало девочку.

– Он очень богат, – хвасталась Селия друзьям, – но Мортимер не просто богатый бизнесмен… – Здесь она делала театральную паузу. – Настоящий Мортимер, тот, кого я полюбила, – он в душе художник.

И она рассказывала о его чудесной коллекции – «У него есть Ренуар!» – и о художественной студии в его пентхаусе, где он писал по выходным.

Сказочно богатый и безукоризненно элегантный, Мортимер Моррис был членом правления крупнейших культурных учреждений в городе, он водил Селию на премьеры опер и балетов, на гала-концерты в музеях. Он покупал ей украшения, возил в Гштаад[7] кататься на лыжах и на Сен-Барт[8] плавать на яхте.

– А еще он хочет учить тебя рисовать, – сказала мать Стелле в самом начале их романа. – Повезло же тебе, малышка, ты будешь проводить воскресенья в его студии.

Стелла насторожилась, но не сумела придумать веской причины, чтобы отказаться. В то первое воскресенье, когда Селия высадила ее у дома 930 по Пятой авеню, она заметила, что лифтер смотрит на нее как-то необычно. Очень странно, но у нее даже появилось чувство, что ему жалко ее. Когда они поднялись на восемнадцатый этаж, ей показалось, что лифтер медлит, не желая открывать дверь лифта, и она вышла робея, боясь того, что сейчас увидит.

Но там оказалось красиво! Ослепительно светило солнце, и Стелла подбежала к окну, любуясь видом на Центральный парк. Она рассмотрела Консерваторский пруд, лодочную станцию и памятник Гансу Христиану Андерсену, свой самый любимый. Мортимер подвел ее к длинному столу, на котором чего только не было – и печенье, и пирожные, и лимонад.

– Если ты еще чего-то хочешь, малышка, – он небрежно потрепал ее по щеке, – только скажи.

Взяв ее за руку, он подвел девочку к большому шкафу.

– Это для тебя. – Он указал на разные кисти. Стелла заколебалась, уж очень красивыми они были, страшно тронуть. – Ну же, смелее, – подбодрил Мортимер, вкладывая одну кисть ей в руку, – они твои.

Стела погладила пальцем светлое дерево и потрогала острый кончик кисти, который оказался таким мягким, что она, не раздумывая, провела им по щеке.

– Самые лучшие, какие можно купить, – сообщил великодушный хозяин. – Это настоящий колонок из Сибири.

Он показал, как подготовить холст, протянул ей палитру и указал на нетронутые тюбики с красками. Посмотрел с прищуром на вид из окна.

– А теперь просто рисуй то, что видишь.

Там было столько зеленого! Она выдавила на палитру изумрудную зелень и полюбовалась на яркую кляксу. Потом заколебалась, не решаясь окунуть чистую кисть в блестящий комок краски.

– Не стесняйся! – воскликнул Мортимер и, ткнув свою большую кисть в большую кляксу кармина, мазнул по холсту. Стелла подумала о крови. Но он указал на сидящую внизу женщину в красном свитере. – Это она. – Он выдавил на палитру каплю синей краски, провел по ней кистью, а потом шлепнул на холст. – А это вода.

Стелла молча смотрела на него. Ей вовсе не хотелось пачкать краской такой прекрасный чистый холст. То, что делал Мортимер, выглядело грубо, безвкусно. Уродливо. Она поглядела вниз на нянек, катящих перед собой коляски, на маленького мальчика, запускающего воздушного змея, на крошечные лодки на озере… Снова провела пальцами по мягкому меху кистей, не желая пачкать их густой, липкой краской.

Поджав губы, Мортимер повесил свой аристократический нос.

– Не очень-то ты похожа на свою мать, а? – спросил он.

– Нет, – прошептала Стелла. – Я на нее совсем не похожа.

Они были настолько разными, что ни у кого, а особенно у самой Селии, не укладывалось в голове, что они мать и дочь. Общительная Селия обожала знакомиться с новыми людьми – Стелла робела. Селия жаждала приключений – Стелла во всем предпочитала осторожность. И, конечно, Селия была красива; когда она шла по улице, люди оглядывались на нее, часто ее принимали за Марию Каллас. Стеллу никто никогда не замечал.

– Кстати о твоей матери… Что она скажет, если ты придешь домой вся в краске? Я думаю, тебе лучше снять платьице.

Стелла не хотела раздеваться.

– Помочь тебе, малышка?

Уставившись на свои новые лакированные туфельки, Стелла медленно покачала головой.

– Ну же, Стелла, – сказал он, – будь немного смелее.

Он сел, притянул ее к себе и стал расстегивать платье. Она медленно считала про себя, желая, чтобы пуговиц было побольше, но вот платье упало, растеклось лужицей у ее ног.

– Наверное, остальное тоже лучше снять, как ты думаешь?

Он стянул с нее штанишки, и она осталась только в модных кожаных туфельках и кружевных белых носках. Сердце билось часто-часто.

– Вот теперь ты настоящий художник! – Он протянул ей кисть. – Давай, набросай краски на холст.

Голой Стелле было стыдно и страшно. Ей хотелось домой. И в туалет. Она не осмеливалась поднять глаза на Мортимера, поэтому взяла кисть, неохотно окунула в зеленую краску и вполсилы провела по холсту.

– Не так! Настоящий художник должен быть решительным и показать холсту, кто тут главный. А ну, давай я покажу тебе, как это делается.