Рустам Разуванов – Либежгора (страница 88)

– Выкопали.

– Глубоко?

– Нормально, как положено, мне не в первый раз копать.

– Ну что, пускай… Туда и положим.

– А что, теть Нина ушла?

– Ушла, а чего ты хотел?

– Да спросить хотел…

– Чего?

– А что, в том месте никого раньше не хоронили?

– В каком?

– Ну в этом же, где сейчас выкопали, за оградкой, в аккурат у елки, где жальник.

– Да нет же.

– А может, в войну кто был захоронен?

– Да ведь кладбище-то у нас только после войны поставили, а до той поры и вовсе не хоронили никогда.

Я не смог сдержаться и решил вмешаться, уж больно мне было знакомо это слово, но я никак не мог вспомнить, где я раньше это слышал. Казалось, с этим связано что-то важное.

– А что такое жальник?

– Дак это где елки растут.

– А я и не знаю. Знаю, что вот где елки растут, вот тут, у нас на кладбище, все старики раньше называли – жальник. А что за жальник? Что за слово такое?

– Это елки, которые выше всех, елки вместе растут, такие места всегда жальником и называют.

– Ясно…

Нет, не то, что-то подсказывало мне, что это не то. Я силился вспомнить, где же еще я слышал это слово, но никак не мог припомнить, но тщетно.

– А почему ты спрашиваешь-то?

– Да так, думал, мало ли.

– Что? Гроб чужой задели?

– Да нет, в том-то и дело, никакого гроба не было. Ни чужого, ни своего.

– Ну, это главное. А остальное-то – и бог с ним. Главное, чтобы гроба чужого рядом не откопать.

– Ладно, пойду я тогда.

– Давай-давай, к полудню приходи, уже прощаться будем да на кладбище понесем.

– Хорошо.

Я сидел у окна и смотрел на снег, который до сих пор падал. У многих домов, в которых никто не жил, все было завалено. Возле Ленкиного дома из сугроба торчали острые зубья забора. Кажется, сейчас его было проще переступить, пройдя прямо по сугробу, чем откопать калитку. Снег удивительно красиво блестел в лучах дневного солнца, мне захотелось выйти на улицу и погулять.

С веранды доносился шум. Бабушку выносили в баню, чтобы омыть ее в последний раз. Какие-то неприятные ощущения затаились у меня в глубине души. Каждый раз, когда ее трогали или о ней заговаривали, я словно чувствовал ее желание быть нетронутой, которое постоянно кто-то нарушал. «Уже скоро, – думал я про себя, – скоро все закончится». Тетя Таня с тетей Верой ушли в баню. Несколько пожилых мужчин помогли им донести туда бабушку.

На кухне продолжалась возня с едой. За окном начал насвистывать ветер. Чуть позже принесли тару с вином и водкой для поминок. Я, чтобы хоть как-то отвлечься от дел, в которых моя помощь не требовалась, решил полазать на книжной полке в серванте. «Собрание сочинений Джека Лондона». Интересно, кто-нибудь их когда-нибудь читал? Они стоят здесь уже много лет. «Справочник агронома. Борьба с сельскохозяйственными вредителями». «Справочник лекарственных трав и растений». Я взял его и начал листать наугад. Где-то в середине мне попалась на глаза закладка. Рассмотрев повнимательнее, я понял, что это не закладка, а какой-то клочок бумаги, записка. Я взял ее в руки, развернул и прочитал. Ну и околесица… Стоп… Это же… Это же та самая записка, с которой тетя Вера ходила на перекресток дорог у Либежгоры по наставлению Воробьихи. Вот ведь дрянь, угораздило же… Интересно, будет ли что-нибудь из-за того, что я подержал ее в руках? Помнится, я хотел поэкспериментировать и прочитать ее где-нибудь еще раз, чтобы узнать, произойдет ли что-нибудь. Хотя, судя по всему, нет. Все это, если и существовало, то работало по каким-то совершенно другим законам. И все же странно… В дневном свете, пробивавшемся через окна во все помещения, сама возможность существования чего-то необъяснимого словно рассеивалась.

Интересно, а почему она просила похоронить ее именно в том месте? А может, ничего она не просила и все это очередные бредни бабы Нины? Вообще, она странный человек, чего она добивается? Вроде как бы и помочь хочет, а вроде и что-то свое преследует. И Воробьиху-то она не очень боится, уважает, но не сторонится. Знает, как к ней подойти. Может, она тоже что-то знает или умеет? Черт бы побрал всех этих ведьм и все остальное, голову сломаешь. Никакой логики – ни черта не понятно. Я повертел записку в руках, спрятал ее обратно и поставил книжку на место.

За окном была ясная погода, солнце светило особенно ярко. Нужно выйти на улицу и похрустеть первым снегом. С детства любил это занятие. В городе так не получается. В городе слишком много всяких шумов, стуков и прочего, а здесь – то, что надо. Тишина. Выходишь – и каждый хруст отзывается в голове приятной мелодией, возникает ощущение чего-то первобытного и нетронутого. Никто до тебя здесь не ходил. Чистое поле снега. А вот ты идешь, и за тобой следы. Так и поступлю, да… Это то, что мне нужно. Я оделся и вышел на улицу, свернув на задворок. Странно, еще не так давно я стоял здесь и рубил дрова, вслушиваясь в лесные звуки со стороны Либежгоры. А ведь лес отсюда не шумит. Ни до, ни после я не разу не слышал каких-либо звуков, долетающих через все поле до сюда. Пока я бродил по полю в снегу, прошел, наверное, час. А может, и больше. Я даже не заметил, как закончили омовение. Меня окликнули со стороны дома, и я медленно пошел в сторону крыльца, продолжая наслаждаться звуками хрустящего снега.

Мы стояли возле дома. Бабушка, одетая во все белое, лежала в гробу, установленном на табуретах. Вокруг стояла уже целая толпа. А со всей деревни один за другим подтягивались еще и еще люди. В скором времени людям стало негде разместиться. Прощание для всех должно было проходить на кладбище. Дядя Сережа, дядя Степа, дядя Коля, сосед и дядя Толя Дым подняли гроб и понесли на дорогу. Впереди встала баба Нина с какой-то старой иконой. За ней Юрка с крышкой от гроба. За ним несли гроб, в окружении близких родственников с венками, а следом шли все остальные. Собралась такая длинная колонна людей, кажется, в несколько домов. Должно быть, почти все, кто сейчас был в деревне, вышли на похороны.

На кладбище гроб поставили возле могилы и по старой традиции устроили последнее прощание. Почти каждая из местных бабушек, некоторых я даже не знал по имени, считала должным броситься к гробу с каким-то словно преувеличенными причитаниями и рыданиями. Мама с сестрами стояли рядом и совсем тихо плакали. Юрка стоял поодаль и немного испуганно смотрел на бабушку, которая была ему вместо матери, хоть и приходилась всего лишь тетей. После долгого прощания гроб заколотили и на белых полотенцах стали отпускать вниз. По традиции каждый сначала кинул несколько монеток, а следом, когда начали закапывать могилу, каждый подошел и кинул по пригоршне земли. Отойдя от еще не закопанной могилы, все подходили к столику, где им наливали поминальную стопку беленькой и давали закусить. Тут же начинались какие-то сторонние разговоры, насущные вопросы и чуть ли даже не анекдотичные воспоминания о былой жизни, когда все были еще молодыми, о том, какой была наша бабушка и как они вместе с кем-то там работали на Дороге жизни под огнем.

– Я вот только один случай помню, мы с Сашкой да с Юркой Егоровым на машине ехали тогда, и нас к звену-то выгрузили, совсем от немцев неподалеку, под Ленинградом, там каждый час обстрел был. А мы идем, значит, и песни поем, а потом смотрим, мужичок молоденькой босиком совсем, в одних штанах драных стоит у дороги да играет на гармошке, а сам весь чумазый-расчумазый. Весь рваный, да прыгает и скачет, смешно так, и на гармоньке играет, и матом поет. Мы стоим всей толпой, смеемся над ним, какие-то люди еще подошли, и парень какой-то ему говорит: «Дядь, а дядь, а ты чего весь чумазый-то, как черт намалеван, хоть бы умылся, что ли!» А тот ему: «А зачем? Я сейчас все равно пятый раз подряд в атаку пойду…» Вот так-то… Пятый раз подряд! Тут все замолчали, погрустнели и разошлись, а Сашка тогда его к нам повела, умыла и накормила… Вот какая была… А мужик тот все равно потом погиб.

Я с тетей Верой и тетей Розой пошел в сторону дома, чтобы до конца подготовить стол к поминкам. В общем-то, все было готово, осталось только накрыть и расставить стулья. Мы пришли к дому, открыли замок, осторожно поднялись в дом и сразу же втроем отправились на кухню доставать стряпню. Вот и закончилось. Все закончилось. Я чувствовал, что настал какой-то переломный момент, и это касалось не только необъяснимых событий, но и всей жизни в целом. Насыщенный вышел год, даже немного странный. Все друзья детства ушли куда-то в сторону, и это произошло не так, как обычно бывает у людей: сначала окончание школы, разные ВУЗы, разные интересы и компании – а как-то резко. Да и бабушки больше нет. Наверное, детство заканчивается, когда у тебя больше нет бабушки или дедушки. Я думал обо всем этом и даже не понимал, что мы делаем на кухне. Я просто брал в руки то, что мне давали, и выполнял то, что меня просили сделать.

– Ну, сейчас гости придут бабушку поминать нашу, помогай да на стол накрывай, – приговаривала тетя Роза, обращаясь к Вере.

– Сейчас накрою, гостей-то как много будет.

– А потом и еще больше, всех созовем, каждый, кто знал, прийти должен.

Наши присказки, которые хоть как-то разбавляли гнетущую атмосферу, прервал отчетливый звук гремящей посуды в большой комнате, где стоял стол. В ту же секунду следом раздался топот, странные разговоры, шипение, ворчание, словно какая-то собака грызла палку. Непонятная речь, если это вообще можно было назвать речью, шепот, снова громкий стук и топот, от которых все половицы в избе затряслись. Тетя Роза удивленно замерла на месте и спросила: