Рустам Разуванов – Либежгора (страница 87)
– Не зови, богом прошу, не зови!
– Да, пускай спит, не тревожь ее.
– А вдруг она жива? Почему у нее щеки зарумянились на морозе? Как у живой прямо.
– Это бывает, это бывает у покойников, я слышала, они даже дергаться могут. Остаточные явления.
– Господи ты боже упаси, вот только дерганий нам еще не хватало.
– А нитка на пальцах? Откуда она взялась?
– Не знаю, может, в морге намотали?
– Зачем? Глупости какие, надо снять.
– Нет, нет, – сказала Таня, – не надо, не надо снимать, пусть как есть. Раз пальцы перемотаны…
– Да почему же это?
– Не надо, я теперь только вспомнила, что не надо.
– Ладно, пускай. Пойдемте отсюдова, нечего по ночам покойницу беспокоить.
– Пойдемте.
– Я слышала, что нельзя покойников одних оставлять.
– А она не одна, мы тут, рядышком, пойдемте.
Они погасили свет и пошли по коридору в сторону избы. Я, зачем-то быстро добежав до печи, запрыгнул на нее и притворился спящим. Мама подошла ко мне проверить, и убедившись, что я сплю, тоже улеглась. А у меня в голове опять вертелись дурные мысли, не дававшие покоя. «У нее щеки румяные, как это так? – Не будите ее. Не будите, пускай покойница спит».
Глава 7. Жальник
Утром я слышал сквозь сон, как многие уже поднялись, как заходил дядя Сережа и они с тетей Таней ушли на кладбище подготавливать место. А между собравшейся родней тем временем шли странные разговоры.
– Ну, я тетю Розу-то и позвала.
– Да-да.
– Мы заходим, свет включаем, вроде бы тишина.
– Лежит себе Сашенька, мертвешенька, а я смотрю, щеки-то у нее розовенькие, как у живой!
– Господи! Да у меня бы сердце остановилось от такой картины. Как вы хоть не испугались? Темень, ночь, на веранде холодно, а там еще и у покойницы щеки порозовели? Я бы точно на месте бы в обморок упала!
– Да мы и не поняли сразу-то. Вроде и вправду розовые, а как так?
– Такое бывает, бывает! Нечего тут страху нагонять, бабы! Нечего!
– Да как бывает? На улице уже мороз, покойник белехоньким был, а тут порозовел, как кровь снова в жилах потекла!
– Ужас, ну тебя! Хоть утром, а не ночью такие истории слышу, а то бы и спать в доме не захотелось!
– Ну, все! Будет!
– А вообще, раз у Сашеньки такие сложности-то были, надо было бы священника вызвать!
– Ну? Вздумала еще?
– Да где ж его взять?
– Да и ни к чему это! Ни к чему! И так шуму да слухов полно было, а вы тут еще! Совсем всех всполошите!
– Да при жизни ее еще к бабке одной ездили, в деревню.
– И что?
– А та сразу так и сказала: «Заберут ее!» Вот, видать, и забрали.
– Да ты что?
– Точно! Так и было. Мы еще всполошились, думаем, а почему же она не взялась? А она еще страшная такая, мерзкая старуха, аж дрожь пробивает.
– Ну вот, опять, что за россказни про бабок да ведьм?
– А ты слушай, слушай! Неспроста такое люди рассказывают, значит, что-то и вправду было.
– Она как с леса-то вернулась, ей все что-то чудилось. А иной раз сама не своя становилась. То скажет что-то не то, то делает вещи странные.
– Какие вещи?
– Да один раз просыпаемся, а она по коридору бегает в ночнушке. Голова запрокинута так страшно, как не в себе, ничего не слышит и бегает.
– Да лунатила она, лунатизмом это зовут!
– Может, и лунатила, а вот один раз, после этого, голая на крышу дома забралась!
– На крышу?
– Да, на самый конек, еле спустить смогли, стоит на крыше, а как забралась – черт ее знает, и спуститься ведь не может!
– А что она сама говорила? Зачем полезла?
– Да не помнила ничего, все говорит, они ей покоя не дают.
– Кто – они?
– Да кто знает, кто ей все там чудился, то какие-то мужики в фуфайках, черти что!
– Ужас! Ужас, с ума сойти можно!
– Да это еще что, а как иной раз ночью спать ляжем, как начнет что-то происходить: то кто-то бродит, то кто-то кряхтит. Один раз так со страху всполошились, свет повключали, а в доме подпол открыт, и половики все стянуты, мы уж думали, воры, соседей позвали, все проверили, а нет никого!
– С ума сойти, да как вы жили-то тут! С ума сойти, я бы точно от страху бы померла.
Чуть позже меня окончательно разбудили. Скоро должна была вернуться Таня, бабушку должны были помыть в бане, согласно традиции, а потом должно было состояться прощание, после которого, от дома бабушку должны были проводить в последний путь со всеми близкими. Юрка пришел чуть позже, я так и не понял, где он ночевал. Скорее всего, пил у кого-то всю ночь. Сейчас от него опять несло алкоголем, но он был, как и всегда весел, и как-то задорно смотрел по сторонам, все порываясь кому-нибудь в чем-нибудь помочь.
Позже вернулась тетя Таня. Она хмуро раздевалась у порога и сначала не отвечала ни на какие вопросы, а потом как-то неожиданно начала рассказывать:
– Да сходили, сходили. Еще Нинка тоже… Пристала…
– А что?
– Да спорить начала, где хоронить, я говорю – к бабушке ее с дедушкой положить надо, а она: «Нет, вон туда, к бугорочку, тут все равно тоже все ваши лежат». Спорили-спорили, а она говорит: «Вот хоть сама копать стану, а в другом месте поперек лягу, не дам». Все, мол, ей неспокойно будет, здесь надо, у ней здесь дом.
– Дом. Это ж надо такое придумать.
– А почему нет. У каждого такой дом рано или поздно будет.
– Тоже верно, все там будем.
– Ну вот, началось…
– Ты скажи лучше, куда определились-то?
– Да пускай туда… Может, и вправду, тут ведь не знаешь теперь, во что и верить.
Тетя Таня вместе с тетей Верой собрались мыть бабушку, баня уже, как оказалось, топилась с самого утра. Тетя Нина вызвалась помочь, но ее не пустили. Все остальные в один голос завопили, что так нехорошо, делать это должны только ближайшие родственники. Пока готовилась еда и накрывались столы, к нам зашел дядя Степа Курганов.