Рустам Хайруллин – Завещанный пароль (страница 3)
***
– Огоооо, пап! Ну ты здесь и обкромсал… – четверокурсник нефтяного университета, приехавший до практики помочь отцу по хозяйству, удивлённо оглядывал заброшенную колхозную конюшню.
– Десять машин уже вывез, – отец, загнал задним ходом старенький списанный «ГАЗ-52», вылез из жёлтой кабины с довольной улыбкой. – Лошадиный перегной хорошо берут. Но сильно не загружаю. Рессоры старые. А мне этот трудяга ещё и на пенсии пригодится.
За несколько десятков лет накопилось в полметра толщиной первокласснейшего природного удобрения, который выкупался городскими садоводами и дачниками. В конюшне уже несколько лет не держали лошадей. И она постепенно хирела без хозяйского пригляда. Отец по выходным успевал загрузить по два рейса за день. Все, небольшие деньги за проданный перегной, уходили в стройку. Родители Руслана, работающие в городе шофером и фельдшером, не могли позволить себе царские хоромы. Но небольшой сруб-пятистенок, мечтали до пенсии отстроить в родной деревне. И поэтому студент, сдав экзамены, приехал из Уфы, чтобы успеть помочь отцу до летней производственной практики. На понедельник у него уже были куплены билеты на поезд в Нижневартовск.
Когда загрузили уже полкузова, в узкую щель между крылом грузовика и косяком ворот протиснулся мужичок в кепке. Бегающие поросячьи глазки на помятом лице быстро перепрыгивали с одного на другого.
– Салям, бажа, – свояк, работающий в колхозе главным инженером, как испуганный хорёк, протянул пухленькую ручку.
– Салям, Булат бажа (свояк) – отец, оставив вилы, подошёл к родственничку.
– О-о-о, и будущий нефтяник здесь. Салям, Руслан, – цепко впившись глазками в студента, помедлив, как будто прикидывая, подать руку или не стоит, протянул и ему маленькую дрожащую ладонь, пыхнув перегаром.
Молодой человек, крепко сжимая руку, в который раз удивился нежности ручонки дяди.
– Вы что ль здесь? А я в контору собрался. Гляжу, кто-то копошится.
– Ездня (муж тёти), поздновато главные инженеры в колхозе на работу выходят.
– Так мы же сами себе нащальники, кайныш (племянник). Вот станешь нащальником и сам будешь выбирать себе график. Ну, ладно. Я поехал… Или, может, есть что?
– Да, есть.
Отец достал из-за поднимающейся вверх коричневой, из кожзаменителя, спинки бутылку «Русской». Распечатал. Налив в стограммовый гранёный стаканчик, предложил закуску – свежий огурчик. Руслану слышно было, как стекло стакана стучит по зубам. Потом смачный хруст откусываемого огурца. Старшие, переговариваясь, по одному протиснулись на свежий воздух. Голос ездняя (мужа тёти), звучал бодрее.
Вечером, загрузив вторую машину продав перегной какому-то старичку, отец с сыном во время ужина рассказали о встрече с родственником матери.
– Эх, простофиля ты, Тагир, – всплеснула руками жена. – Булат же, как баба. Разболтает всем.
– Так он всё равно нас увидел, – пытался оправдаться отец.
Повозмущавшись ещё немного наивности мужа, мать предложила сыну в воскресенье уехать в Уфу, чтобы в понедельник не опоздать на поезд: «Пока отец продаст то, что сегодня загрузили. Пока то-да-сё. Уже и вечер будет. Езжай лучше днём».
Ту поездку на практику он тоже хорошо запомнил. И всякий раз вспоминал с теплотой.
Сев в прокуренный, наполненный густым неподвижным воздухом, пропитанным пóтом и носкаином вахтовиков, копчённой колбасой, плацкартный вагон и, протискиваясь сквозь торчащие со второго этажа босые ступни и коленки сидящих на боковых, Руслан нашёл своё место. Там уже сидели трое вахтовиков. Один из них, кряжистый с большими волосатыми руками, взглянув на него, от удивления раскрыл рот.
– Малой, ты с какого города? – пробасил он, приглашая к столу. На промасленной газете «лопатой» лежал ещё не распотрошенный копчёный лещ, несколько рыбин, початых, поменьше и целая «батарея» открытых жестяных банок пива. Для студента стол с «буржуинским» пенным напитком казался просто царским.
Руслан назвал город.
– А отца зовут Танир? – уже обнимая как старого друга, поинтересовался великан.
– Нет. Тагир. А его брата. Моего бабая (дядю) – Танир, – ничего не понимая, хлопал глазами Руслан.
– Мужики, – крикнул куда-то в вагон попутчик, всё более сжимая в медвежьих объятиях студента, – Тут племяш нашего «интеллигента»!
Сейчас же из разных купе стали подходить и крепко пожимать руку весёлые друзья бабая.
– Ты знаешь, какой твой дядя красава! – повернув левой рукой к себе голову ошарашенного студента, правой уже тыкал ему открытой банкой в ладони. – Он самый лучший сварщик во всей Сибири. И при этом в «троечке».
Не понимая, о какой тройке идёт речь, но догадываясь, что дядя его был каким-то рекордсменом, Руслан, гордясь тёплому отношению к родственнику друзей-вахтовиков, захлёбываясь пил из банки, насильно поднятой и направленной уверенной рукой волосатого верзилы.
– Не поверишь, – в звуковом и накуренном тумане едва слышался голос соседа, – Танир всегда был ак… аккуратен. Спецовка выстирана. Инк, – икнул «собеседник», – инкструменты разложены. А на вахту и с вахты уезжал в костюме-троечке… Во-о-о, мужик! – большой, с три Русланиных, палец чётко обозначил характеристику замечательнейшего человека.
Два дня в дороге пролетели как один миг. И продукты, положенные сердобольной мамой, не были израсходованы. Неоднократные попытки разнообразить общий стол домашними колбасками и пирогом с земляникой пресекались «на корню»: «Да успокойся, ты, студент! Ешь сало! Сам солил».
***
Повспоминав, Руслан сел в джип и уже без остановок доехали до избы родителей, стоящей крайней в ауле возле речки Шиде. Горная речка бежала воссоединиться с Селеуком из Хазинского ущелья, огибая маленькую деревушку – Бяпке и небольшой, в пять домов, «отросточек» Азнаево. Улочка под прямым углом соединялась с основной и сверху напоминала перевёрнутую букву «Г».
За деревянным штакетником забора между огородом и садом стоял сруб-пятистенок. Границей между домом и огородом служил гаражный комплекс. В него входили два гаража (один для грузовичка, второй для малолитражки), маленький «летник» – домик с крыльцом, выкрашенным в тот же, что и ворота, зелёный цвет с белыми ромашками, любя нарисованными сестрёнкой, и баню. Вход в сарай, присоединяющийся к гаражу и служивший забором для огорода, для домашней живности, отец сделал отдельный. Благо, что расположение дома, стоявшего на окраине деревни, это позволяло. А потому двор всегда был чист.
Отец радостно, но сдержанно пожал приехавшим руки. Выскочившая на зов мужа конопатая мама обняла сначала сына, потом с тем же рвением круглого низкорослого водителя. Засуетилась: «Ильшат-улым (сынок), иди, вещи свои отнеси в «свою» спальню. Знаешь же где? Ну, всё, отдыхай. А я тебя позову на ужин. Баню затопить? Ну-у, ладно. Отдыхай».
Когда сели ужинать, она всё также не могла найти себе места от радости: «Ильшат, будешь рюмочку? Усталость как рукой снимет. Нет. Ну, сам знаешь. Ты же за рулём. Молодец! Тогда вот накладывай картошку «голландскую». Каймак (сметанка) своя. Салатик. Давай я сама тебе положу. Хорошо-хорошо. Ешь».
– Пап, мы заехали на старую конюшню, – разрезая ещё парящую горячую картофелину, Руслан взглянул на отца. – Там, как мы в тот раз обрезали перегной, всё также и осталось.
– Ну, да, улым (сынок).
– А ты больше не продал что ли совсем?
– Эх, улым (сынок), – мать, украдкой взглянув на Ильшата, вздохнула. – На следующий день атаен (отец) поехал ещё за партией. Но прискакал председатель. Замахал руками. Кричал: «Я тебя посажу за растрату колхозного имущества!» Бла-бла-бла, бла-бла-бла. Вот до сих пор народное имущество гниёт без толку.
– Да, улым (сынок). Ни одной машины больше не получилось, – отец вилкой подложил сыну ещё одну картофелину. – Даже то, что было в кузове, заставил сбросить.
– Это Булат тебя тогда сдал. Больше некому! – жена махнула рукой в сторону деревни.
– Не пойман – не бур, – почему-то по-башкирски отец сказал слово «вор».
– Ты ещё сомневаешься? – жена теперь эмоционально махнула рукой на мужа.
– Ладно. Всё. Успокойся, – отец кивнул в сторону сидящего за столом постороннего. И мать шустро перевела разговор в другое русло: «Ильшат, у нас картошка на любой вкус. Есть рассыпчатая белая, а кому-то, как Руслану, нравится бысый. Так у нас называется водянистая жёлтая картошка. Раздави в тарелке с сегодняшней деревенской сметаной…»
Гостеприимство и душевность селян всегда поражала Руслана. Башкиры испокон веков считали, что гость – это посланник самого Бога. А неподобающе встретить гостя – стыд для хозяина. Если пригласил с добром, то не жалей и угощай всем, что припасено. Даже верили, что после того, как гость попробует молока или сметаны, надои у коров будут ещё больше.
Вечером, сидя на лавке возле калитки, отец с сыном в ожидании матери, доившей корову, тихо обсуждали ситуацию, создавшуюся в районе.
– Пап, почему так? Вроде хочешь по-человечески, а выходит как всегда, – Руслан, сложив руки на груди, облокотился на забор. Глядя в безоблачное звёздное небо, он вдыхал прохладу, идущую от речки. – Я же столько нового наметил в районе. И базу для горнолыжников, и места отдыха для молодёжи. Теплицы и перерабатывающие заводики при них. И ферму с круглогодичным выпасом скота с мраморным мясом…
– Я же тебе сразу сказал, когда тебя туда направили. Ты – кильмишяк, пришлый там будешь. У нас народ, к сожалению, такой. Пусть какой-никакой, но свой. А ещё. Кто-то из мудрых сказал, что все наши отрицательные качества – это продолжение наших положительных. И на оборот. У нас две черты в характере. Мы, как дети природы. Всему верим. Нас легко обмануть. Но зато, если преданны, то до конца. И ещё. Тоже кто-то, не помню, мусульманский просветитель в своих описаниях народов, живущих в степи, написал: «В степи есть народ воинственный. Если два джигита встретятся в поле, один обязательно погибнет». Степняки храбро защищали границы, участвуя во всех войнах, отрабатывая свою часть договора с русским царём. И везде проявляли чудеса воинского духа. В мирное же время всё равно продолжали воевать. Если выбрал себе врагом кого-то, то пока не сотрёт с лица земли, будет бить-бить. Порой даже родственника или соплеменника.