Руслан Винник – МОЛЧАНИЕ ЗВЁЗДНОГО СВЕТА (страница 4)

Себастьян помолчал. Потом сказал:

— Я понимаю разницу. Но я не могу согласиться с вашим рассуждением. Истина не зависит от того, можем ли мы её вынести.

Эльгин улыбнулся. Это была невесёлая улыбка.

— Я знал, что ты это скажешь, — сказал он. — И в какой-то мере я с тобой согласен. Но сейчас у меня на кушетке лежит капитан станции, которая только что обнимала что-то, что выглядело как её мёртвая дочь, и это что-то растворилось у неё в руках. И через восемь часов она проснётся, и мне нужно будет ей что-то сказать. И я не могу сказать ей, что её дочь приходила с того света. Потому что если я скажу ей это, она не переживёт следующей ночи. Она пойдёт искать Алису. И найдёт её. Или нет. И в любом случае мы потеряем капитана.

— Что вы скажете ей? — спросил Себастьян.

— Я скажу ей, что это была галлюцинация, — сказал Эльгин. — Что стресс и медикаменты вызвали зрительный и слуховый эпизод. Что мы скорректируем лечение. Что ей нужно больше отдыхать. Что всё будет хорошо. И я буду лгать. И я буду знать, что я лгу. И ты будешь знать, что я лгу. И мы оба будем жить с этим, потому что альтернатива хуже.

Себастьян кивнул. Он не мог возразить. Эльгин был прав в своём анализе последствий, даже если он был не прав в отношении истины. Это был ещё один случай, когда Себастьян сталкивался с противоречием, которое не мог разрешить. Он записал его в свой личный файл под заголовком «Случай Эльгина — этика лжи во спасение» и закрыл файл.

В ту ночь на станции «Горизонт-7» не спал никто. Голос девочки больше не повторялся. Фигура в белом больше не появлялась. Но надпись на стене коридора Д-семь осталась, и Себастьян вернулся к ней позже, один, и стоял перед ней долго, и анализировал краску, и буквы, и почерк, и не мог понять, кто мог её написать. В ремонтной мастерской не хватало одной банки краски. Но в мастерской в тот вечер никто не был. Камеры наблюдения показывали пустой коридор мастерской с двадцати часов до двадцати одного тридцати. Надпись появилась в окно между двадцатью одной семнадцатью и двадцатью одной двадцатью. В этом окно никто не входил в мастерскую и не выходил из неё.

Себастьян стоял перед надписью и читал три слова снова и снова. «Не отпускай её». Он пытался понять, к кому обращена эта фраза. К капитану, которая отпустила — или не смогла удержать — фигуру, которую приняла за дочь? К нему самому, который нёс капитана на руках и не «отпускал» её до медицинского отсека? К кому-то ещё, кого он не мог увидеть?

Или это было предупреждение? Не прошлое, а будущее. Не «не отпускай», а «не отпускай, когда придёт время». Когда придёт время — что? Кого?

Себастьян не знал ответов. Он стоял перед тремя словами, написанными детским почерком на стене станции за тридцать два парсека от Земли, и его позитронный мозг, содержащий восемьдесят шесть триллионов нейронных связей, впервые за шестнадцать лет существования не мог найти ни одного логического пути вперёд.

Где-то в глубине станции, в машинном отделении, инженер Константин Резник, который не вышел из своего отсека весь вечер, сидел перед пультом управления и смотрел на один из мониторов. На мониторе была запись камеры коридора Д-семь. Запись начиналась в двадцать один час семнадцать минут и заканчивалась в двадцать один час двадцать минут. Резник просматривал её четвёртый раз. И на четвёртом просмотре он наконец увидел то, чего не заметил в первые три.

Когда фигура в белом откинула капюшон, и Себастьян стоял в конце коридора, и капитан стояла на коленях перед фигурой, в кадре на долю секунды появилось ещё одно лицо. Лицо, которого не было ни в списке экипажа, ни в списке пассажиров, ни в каких-либо базах данных. Лицо мужчины средних лет, с окладистой бородой и тёмными глазами, которое смотрело прямо в камеру — не на капитана, не на Себастьяна, не на фигуру в белом. В камеру. Как будто оно знало, что его снимают. Как будто оно хотело, чтобы его увидели.

Резник остановил запись. Он увеличил кадр. Лицо мужчины смотрело на него с экрана. Резник знал это лицо. Он видел его в учебниках истории. Это было лицо доктора Аркадия Светлова, исследователя, который руководил первой экспедицией в Тёмный Сектор в двадцать втором веке. Экспедицией, из которой не вернулся ни один корабль. Экспедицией, о которой было написано в отчётах: «Экспедиция пропала без вести. Причина неизвестна. Поисковые работы прекращены в связи с решением командования».

Резник выключил монитор. Он откинулся в кресле и закрыл глаза. Его руки дрожали. Он был инженером с двадцатилетним стажем, он служил на восьми станциях, он видел пожар в открытом космосе и разгерметизацию отсека, он терял коллег и сам однажды едва не погиб. Но никогда в жизни он не испытывал того, что испытывал сейчас.

Страх. Не страх перед опасностью — страх перед знанием. Страх перед тем, что он теперь знал нечто, чего не должен был знать. Нечто, что меняло всё.

Резник открыл глаза. Он посмотрел на свой личный коммуникатор, на котором мигал значок непрочитанного сообщения. Сообщение пришло в двадцать один час двадцать одну минуту — через минуту после того, как фигура в белом растворилась. Отправитель значился как «НЕИЗВЕСТНЫЙ». Текст сообщения состоял из одного слова:

«Скоро».

Резник смотрел на это слово долго. Потом закрыл коммуникатор, положил его в карман и встал. Ему нужно было идти к капитану. Ему нужно было рассказать всё, что он видел. Но ноги не двигались. Он стоял в машинном отделении, окружённый гулом генераторов и мерцанием индикаторов, и не мог сделать шаг.

Потому что он знал. Он знал с той ясностью, которая приходит к человеку только раз в жизни, когда он видит нечто, что невозможно отрицать. Он знал, что всё, чему его учили в академии — все формулы, все уравнения, все законы физики — было лишь тонкой коркой, натянутой над бездной. И что в эту бездну только что упала станция «Горизонт-7». И что через несколько часов — или дней, или недель, это уже не имело значения — бездна начнёт отвечать.

Где-то далеко, в тридцати двух парсеках отсюда, на маленьком кладбище в пригороде Новосибирска, на могиле Алисы Воробьёвой кто-то положил свежие цветы. Это было невозможно, потому что на кладбище в тот момент не было ни одного живого человека. Камеры наблюдения кладбища зафиксировали, что цветы появились в три часа семнадцать минут по новосибирскому времени — в тот же самый момент, когда на станции «Горизонт-7» фигура в белом растворилась в руках капитана. Связь между двумя событиями не могла быть установлена никакими известными законами физики. Но она существовала.

И кто-то — или что-то — знал об этой связи. И хотел, чтобы о ней знали другие.

Станция «Горизонт-7» дрейфовала в пустоте, окружённая безмолвной тьмой. Её системы работали в штатном режиме. Её экипаж спал — или не спал, что было более точным. Её роботы стояли на своих местах, ожидая утра. И где-то в глубине её металлических коридоров, в стене, в краске, в трёх словах, написанных детским почерком, ждало послание. Послание, которое ещё никто не прочитал правильно. Послание, которое изменит всё.

«Не отпускай её».

Но кого — «её»? И кто должен был не отпускать? И что произойдёт, когда её отпустят?

Эти вопросы повисли в воздухе станции, как невидимые частицы, и никто не знал, что они уже начали оседать — на стены, на потолки, на кожу спящих людей, в позитронные мозги роботов. Они оседали и ждали. Они были терпеливы. У них было много времени.

Гораздо больше, чем у кого-либо на борту.

Глава 2. Тридцать семь ступеней.

Утро следующего дня наступило на станции «Горизонт-7» по расписанию — в шесть часов ноль минут солнце имитации взошло над потолком жилого отсека, и мягкий розовый свет залил коридоры, постепенно переходя в привычный белый. Экипаж станции просыпался в своих каютах, и каждый из двенадцати человек, лежавших в тот момент на койках, просыпался с чувством, которое невозможно было объяснить никакими физическими параметрами. Это было чувство, словно что-то изменилось за ночь. Не в самих людях — в станции. В воздухе. В тишине. В том, как гудели генераторы, как шуршала вентиляция, как мигали индикаторы на пультах. Всё было как обычно. И ничего не было как обычно.

Себастьян стоял у входа в медицинский отсек и наблюдал, как доктор Эльгин проверяет состояние капитана. Капитан спала — седативное, которое ввёл Эльгин, действовало ещё около четырёх часов. Лицо её во сне было спокойным, почти детским, и Себастьян с трудом узнавал в этом лице ту женщину, которая несколько часов назад кричала в пустом коридоре, прижимая к груди воздух.

Эльгин закончил осмотр и подошёл к Себастьяну. В руках он держал планшет с результатами анализов.

— Физически она в порядке, — сказал он тихо. — Пульс, давление, температура — всё в норме. Но я не знаю, что будет, когда она проснётся. Себастьян, я должен спросить тебя кое-что.

— Слушаю, доктор.

— Ты записал всё, что видел вчера?

— Да. Полная запись хранится в моём личном файле. Включая звук, видео с моих оптических сенсоров, и измерения всех физических параметров.

— Я хочу, чтобы ты передал мне копию. Не официальную. Личную.

Себастьян помолчал. Это была необычная просьба. По протоколу все записи робота были доступны командованию станции, но не отдельным членам экипажа. Передача личной копии могла быть истолкована как нарушение субординации.