Руслан Винник – МОЛЧАНИЕ ЗВЁЗДНОГО СВЕТА (страница 6)

— Третья, — сказала Сабель.

Третий кадр был из лаборатории Эльгина. Сам Эльгин сидел за столом и смотрел в микроскоп. На стене за его спиной была тень. Эта тень не была похожа на человеческую. Она была длинной, извилистой, с множеством отростков, как щупальца. И она, казалось, тянулась к Эльгину.

Эльгин смотрел на свой собственный снимок и молчал. Себастьян видел, как побледнели его костяшки на краю стола.

— И так далее, — сказала Сабель. — Семь кадров. Семь теней. Все в местах, где их не должно быть. Все неправильной формы. Все словно тянущиеся к кому-то.

В этот момент в кают-компанию вошёл Резник. Он был высокого роста, с короткой стрижкой и лицом, покрытым ранними морщинами. Ему было сорок три года, и он провёл в космосе двадцать лет — дольше, чем кто-либо на станции. Он был молчалив, замкнут, и Себастьян знал, что в его личном деле была отметка «участник инцидента на станции Север-9, подробности засекречены». Что произошло на Север-9, Себастьян не знал. Никто на «Горизонте-7» не знал.

Резник сел за стол, не поздоровавшись. Он посмотрел на экран, где всё ещё была тень из лаборатории Эльгина, и сказал:

— Вы уже видели.

— Видели, — сказал Эльгин. — Резник, мне нужно, чтобы ты рассказал нам о Север-9.

Резник вздрогнул. Это было заметно — он вздрогнул всем телом, как от удара током. Потом посмотрел на Эльгина долгим взглядом, в котором Себастьян прочитал многое: страх, злость, облегчение, и — самое главное — усталость. Усталость человека, который слишком долго носил тайну.

— Откуда вы знаете? — спросил Резник.

— Я не знаю. Я догадываюсь. Тени на стенах. Голоса из динамиков. Фигуры в коридорах. Это не первый раз, когда ты с этим сталкиваешься, верно?

Резник молчал долго. Потом сказал:

— Пятнадцать лет. Пятнадцать лет я никому не рассказывал. И теперь вы хотите, чтобы я рассказал за пять минут.

— У нас может не быть пяти минут, — сказал Эльгин. — Вчера капитан обнимала что-то, что выглядело как её мёртвая дочь. Сегодня утром, когда я проверял камеры, я увидел, что кто-то — или что-то — ходил по станции ночью. Все двенадцать камер зафиксировали движение. Но ни одна камера не зафиксировала, что именно двигалось. Только тень. Только намёк на движение. Резник, если ты знаешь, что это такое, мы должны знать тоже.

Резник встал. Он подошёл к прозрачному потолку и посмотрел на звёзды. Стоял так минуту. Потом обернулся.

— Ладно, — сказал он. — Я расскажу. Но вы должны понимать, что то, что я расскажу, не вписывается ни в какие рамки. Я сам до сих пор не верю, что это было. И иногда, по ночам, я надеюсь, что мне всё приснилось. Но я знаю, что нет.

Он сел обратно и начал говорить.

— Станция Север-9 была полярной станцией на одном из спутников Юпитера. Я был там главным инженером. Нас было пятнадцать человек. Станция была новой, всего два года от роду, всё работало как часы. Зима в тех краях длится четырнадцать земных лет, и мы были в самом её начале. До весны было ещё двенадцать лет. Двенадцать лет полярной ночи.

— Полярная ночь на спутнике Юпитера — это не то, что полярная ночь на Земле, — продолжил Резник. — На Земле полярная ночь — это просто отсутствие солнца. На Каллисто, где мы были, полярная ночь — это отсутствие всего. Солнце не просто заходит — оно исчезает. Звёзды не просто появляются — они становятся единственным светом. И в этом свете, в этой темноте, есть что-то, чего нет в обычной темноте. Что-то, что ждёт. Что-то, что слушает.

Резник помолчал, и Себастьян видел, как дрожат его руки.

— На третий месяц нашей зимы начались сны, — сказал Резник. — Одинаковые сны у всех пятнадцати человек. Мы не знали об этом сначала — каждый думал, что это только у него. Но на пятый месяц мы начали говорить. И оказалось, что всем нам снится одно и то же. Длинный коридор. Стены из чёрного камня. В конце коридора — дверь. За дверью — свет. И голос, который зовёт по имени. Голос кого-то, кого мы потеряли. У каждого — свой.

— У меня это был голос моего отца, — продолжил Резник. — Он умер, когда мне было двенадцать. Я помнил его голос. Я знал его голос. И во сне он звал меня. «Костя, — говорил он, — Костя, иди сюда. Костя, я нашёл кое-что важное. Костя, иди, я жду тебя». И я шёл. По коридору. К двери. И каждый раз, когда я подходил к двери, я просыпался.

— А потом кто-то не проснулся, — сказал Эльгин. Это не было вопросом.

— Да, — сказал Резник. — Миша Карпов. Наш биолог. Ему было тридцать два года. Жена, двое детей на Земле. Он не вышел из своей каюты утром. Мы вошли — он лежал на кровати. Глаза открыты. Лицо спокойное. Улыбка на губах. Мёртвый. Вскрытие показало — остановка сердца. Никаких следов насилия. Никаких ядов. Никаких болезней. Просто остановка сердца в тридцать два года.

— Мы подумали — несчастный случай. Стресс, усталость, полярная ночь. Командование прислало соболезнования и рекомендацию «усилить психологический мониторинг». Мы продолжили работу. Через неделю — второй. Татьяна Лозовая, врач станции. Тридцать семь лет. Тоже остановка сердца. Тоже улыбка на губах. Тоже во сне.

— И тогда мы поняли, что это не совпадение, — сказал Резник. — Мы начали следить друг за другом. По очереди дежурили у спящих. Запрещали другому спать одному. Но это не помогало. Люди умирали по одному. Третий. Четвёртый. Пятый. Каждый раз — во сне. Каждый раз — улыбка. Каждый раз — остановка сердца.

Резник остановился. Он смотрел в стол. Себастьян видел, что по его лицу прошла тень — не метафорическая тень, а настоящая, физическая, от света экрана за его спиной. Но в этой тени было что-то, что Себастьян не мог объяснить. Что-то неправильное. Он отметил это и продолжил слушать.

— Когда нас осталось восемь, — сказал Резник, — мы решили не спать вообще. Мы принимали стимуляторы. Мы ходили по станции круглыми сутками. Мы разговаривали друг с другом, чтобы не уснуть. Это было безумие. На седьмой день без сна люди начали видеть вещи. Тени на стенах. Голоса в вентиляции. Лица в иллюминаторах. Мы думали, что это галлюцинации от усталости. Но камеры фиксировали то же, что видели мы.

— На десятый день без сна умер Саша Володин. Не во сне — наяву. Он стоял у иллюминатора и смотрел в темноту. И вдруг — крик. Мы подбежали — он лежал на полу. Глаза открыты. Сердце остановилось. Но на лице его было не улыбка. На лице его был ужас. Такой ужас, какого я не видел в своей жизни и надеюсь никогда не увидеть. Как будто он увидел что-то за иллюминатором. Что-то, что шло к нему из темноты. Что-то, что он узнал.

— Что он увидел? — спросила Сабель.

— Мы не знаем, — сказал Резник. — Но когда мы посмотрели на запись с камеры у иллюминатора, мы увидели, что в тот момент, когда Володин закричал, в темноте за иллюнинатором мелькнуло лицо. Лицо девушки. Молодой, лет двадцати. Мы не знали этой девушки. Но Володин знал. Мы нашли потом в его вещах фотографию. Его сестра. Погибла за три года до этого в автокатастрофе.

В кают-компании повисла тишина. Себастьян слышал, как гудят лампы под потолком. Слышал, как шуршит вентиляция. Слышал, как бьётся сердце у Сабель — девяносто два удара в минуту, значительно выше нормы. Слышал, как дышит Эльгин — коротко, прерывисто, как человек, который сдерживается.

— Когда нас осталось четверо, — продолжил Резник, — мы решили эвакуироваться. У нас был аварийный корабль на четырёх человек. Мы собрались. Мы сели в корабль. Мы запустили двигатели. И в тот момент, когда корабль оторвался от станции, я увидел в иллюминаторе, как станция Север-9… изменяется. Её контуры становятся нечёткими. Её окна начинают светиться неестественным светом — не белым, не жёлтым, а каким-то другим, которому я не могу дать названия. И из каждого окна на меня смотрит лицо. Четырнадцать лиц. Лица тех, кто умер на станции. И все они улыбаются. Все до одного.

— И все они машут мне рукой, — сказал Резник. — Как будто прощаются. Как будто благодарят. Как будто зовут вернуться.

Резник замолчал. Он сидел неподвижно, и Себастьян видел, что глаза его сухие, но лицо серое, как пепел.

— Мы вернулись на Землю, — сказал он наконец. — Нас четверо. Из пятнадцати. Командование провело расследование. Официальная версия — «массовое отравление неизвестным веществом, приведшее к галлюцинациям и сердечной недостаточности». Неофициальная — мы все подписали соглашение о неразглашении. Нас рассредоточили по разным станциям. Я попал сюда. Другие — на другие концы обитаемого космоса. Я не знаю, что с ними стало. Я не искал. Боялся искать.

— И вы думаете, что то, что произошло на Север-9, происходит сейчас здесь? — спросил Сабель.

— Я не думаю, — сказал Резник. — Я знаю. Те же симптомы. Те же признаки. Те же тени на стенах. Те же голоса. Те же фигуры. Мы в начале того же цикла. И если мы не сделаем что-то, мы закончим так же, как Север-9.

— Но что мы можем сделать? — спросила Сабель. — Если это не поддаётся физическому объяснению…

— Именно поэтому я здесь, — сказал Эльгин. — Потому что если это не поддаётся физическому объяснению, мы должны искать другое объяснение. И у меня есть гипотеза. Безумная, ненаучная, противоречащая всему, во что я верил всю жизнь. Но единственная, которая объясняет все факты.

— Какая? — спросил Резник.

Эльгин встал. Он подошёл к прозрачному потолку и посмотрел на звёзды. Себастьян видел его лицо в профиль — острый нос, впалые щёки, тёмные глаза за стёклами очков. Лицо человека, который собирается сказать нечто, что изменит всё.