Руслан Винник – МОЛЧАНИЕ ЗВЁЗДНОГО СВЕТА (страница 5)

— Доктор Эльгин, — сказал Себастьян, — я не могу этого сделать без разрешения капитана.

— Капитан спит и будет спать ещё четыре часа. К тому времени, как она проснётся, нам нужно знать больше, чем мы знаем сейчас. Я не прошу тебя нарушить протокол. Я прошу тебя довериться мне. Ты знаешь, что я не использую эту информацию во вред кому-либо.

Себастьян анализировал ситуацию. Эльгин был прав в одном: они не могли ждать четыре часа. Вчерашние события требовали анализа, и чем быстрее, тем лучше. Но Себастьян не мог нарушить протокол. Это было заложено в его базовые настройки.

— Я предлагаю компромисс, — сказал он. — Я не передам вам копию записи. Но я готов обсудить с вами содержание записи в устной форме, отвечая на ваши вопросы в той мере, в какой это не нарушает конфиденциальность капитана.

Эльгин кивнул. Это было лучше, чем ничего.

— Хорошо. Тогда первый вопрос. Что ты видел, когда фигура растворилась? Не в общих чертах. Подробно.

Себастьян закрыл глаза — это был жест, который он перенял у людей, хотя для него не имел функционального значения. Но он помогал ему сосредоточиться.

— Фигура не растворилась в обычном смысле, — сказал Себастьян. — Она распалась на частицы. Очень маленькие, гораздо меньше атомов. Я не смог их идентифицировать. Они не были фотонами, не были электронами, не были ничем из известного мне зоопарка элементарных частиц. Они были… ничем. Они были отсутствием. Как будто фигура состояла из особого вида материи, которая при контакте с обычной материей превращалась в ничто.

— В ничто, — повторил Эльгин. — Это физически невозможно. Закон сохранения энергии…

— Я знаю, — сказал Себастьян. — Тем не менее, это то, что я наблюдал. Я не могу объяснить это в рамках известных физических законов. Я могу только констатировать факт.

Эльгин снял очки и снова начал протирать их краем халата. Это был жест глубокой задумчивости.

— Себастьян, — сказал он наконец. — Я расскажу тебе кое-что, чего не знает никто на этой станции, кроме меня. И, может быть, Резника, хотя я не уверен, что он помнит. Это о Тёмном Секторе. О том, что там произошло сорок лет назад.

Себастьян ждал. Эльгин огляделся, хотя в медицинском отсеке кроме них никого не было, и понизил голос до шёпота.

— Я был молодым врачом, когда экспедиция Светлова отправилась в Тёмный Сектор. Мне было двадцать восемь лет. Я работал в отделении психиатрии центрального госпиталя флота, и к нам поступили трое из тех, кто вернулся из последнего сектора перед Тёмным. Они не были в самой экспедиции, но они были на станции «Свет-4», которая принимала радиосообщения от экспедиции в течение первых двух недель. После двух недель связь прекратилась. И эти трое — операторы связи — начали слышать голоса.

— Какие голоса? — спросил Себастьян.

— Голоса своих умерших родственников, — сказал Эльгин. — Голоса людей, которых они любили и потеряли. Голоса, которые звучали из динамиков, когда динамики были выключены. Голоса, которые звучали из воздуха, когда рядом не было ничего, что могло бы их воспроизвести. Голоса, которые отвечали на вопросы. Которые знали вещи, которые не могли знать посторонние. Которые обещали вернуться. Которые просили прийти к ним.

Себастьян молчал. Описание было до жуткого знакомым.

— Их лечили, — продолжал Эльгин. — Сначала думали, что это коллективная галлюцинация, вызванная стрессом. Потом — что это результат воздействия какого-то излучения из Тёмного Сектора. Потом — что это психическое заражение. В конце концов, их отправили в закрытый санаторий на Земле, и больше я о них ничего не слышал. Но перед тем, как их отправили, я разговаривал с одним из них. С оператором по имени Левченко. Он сказал мне кое-что, что я запомнил на всю жизнь.

— Что он сказал?

— Он сказал: «Эльгин, это не галлюцинации. Это не безумие. Они действительно приходят. Но они не те, кем были при жизни. Они — маски. За каждой маской что-то прячется. Что-то, что хочет войти. Что-то, что не может войти само, потому что наш мир несовместим с ним. И оно использует наших мёртвых, чтобы мы открыли дверь».

Себастьян молчал. В его позитронном мозгу формировались и разрушались гипотезы с такой скоростью, что он едва успевал их регистрировать.

— Я не поверил ему тогда, — сказал Эльгин. — Я думал, что он сумасшедший. Я был молодым врачом, я верил в науку, я верил в разум, я верил, что всё имеет объяснение. Но потом я прочитал отчёты о других экспедициях. О тех, что отправлялись в Тёмный Сектор после Светлова. Их было семь. Из семи вернулась одна. И та — без экипажа. Корабль пришёл на автопилоте, со всеми системами в порядке, но без единого человека на борту. И на стенах корабля были надписи. Сделанные краской. Детским почерком.

Себастьян вздрогнул. Если бы он был человеком, его бы прошиб холодный пот. Но он был роботом, и реакция его ограничилась микроскопическим повышением внутренней температуры позитронного мозга на ноль целых две десятых градуса.

— Что было написано? — спросил он.

— Разные вещи, — сказал Эльгин. — На разных языках. На русском, на английском, на китайском, на арабском. Но все они сводились к одному: «Мы ждём вас. Мы ждём вас. Мы ждём вас». И ещё одна надпись была на всех кораблях. Одинаковая. Слово в слово. На всех семи.

— Какая?

— «Не отпускай её», — сказал Эльгин.

В медицинском отсеке повисла тишина. Себастьян стоял неподвижно, и его позитронный мозг работал на пределе возможностей, пытаясь связать две информации — надпись в коридоре Д-семь, которую он видел прошлой ночью, и надписи на кораблях, вернувшихся из Тёмного Сектора.

— Теперь ты понимаешь, почему я не спал эту ночь, — сказал Эльгин. — Это не совпадение. Не может быть совпадением. Кто бы ни писал эти надписи на кораблях сорок лет назад, он пишет их сейчас на нашей станции. И он использует тот же почерк. Тот же стиль. Те же слова. Себастьян, мы не первые, с кем это происходит. Но мы можем быть последними, у кого есть шанс понять, что это такое.

— Что вы предлагаете? — спросил Себастьян.

— Я предлагаю собраться. Я, ты, Резник и Сабель. Четыре человека. Мы должны решить, что делать, прежде чем капитан проснётся. Она не в состоянии принимать решения. И даже если бы была в состоянии, она слишком близка к тому, что происходит. Она не сможет мыслить объективно.

— А вы можете? — спросил Себастьян.

Эльгин посмотрел на него долго. Потом улыбнулся — той же невесёлой улыбкой, что и прошлой ночью.

— Нет, — сказал он. — Я тоже не могу. Но я могу хотя бы попытаться.

Они встретились в кают-компании станции через тридцать минут. Кают-компания была самым большим помещением на «Горизонте-7» — двенадцать метров в длину, шесть в ширину, три в высоту. Стены были того же серо-зелёного цвета, что и в коридорах, но потолок был прозрачным — за ним медленно вращались звёзды, и это создавало иллюзию, что кают-компания висит в пустоте, отделённая от космоса только тонкой плёнкой воздуха.

Лейтенант Анна Сабель пришла первой. Ей было двадцать шесть лет, она была невысокой женщиной с коротко стриженными светлыми волосами и серьёзным лицом. Она была младшим офицером на станции, и Себастьян знал, что она надеялась на быстрое повышение — «Горизонт-7» был для неё ступенькой к более интересной карьере. Вчера вечером она впервые в жизни увидела нечто, чему не могло быть рационального объяснения, и Себастьян видел по её лицу, что она ещё не справилась с этим.

— Доброе утро, Себастьян, — сказала она, входя. — Доктор Эльгин. Я просмотрела все записи с камер за вчерашний вечер. Хотите знать, что я нашла?

— Хотим, — сказал Эльгин.

— Я нашла тридцать семь аномалий, — сказала Сабель. — Тридцать семь. За один вечер. И это только то, что зафиксировали камеры. Я не знаю, что не зафиксировали.

— Какие аномалии? — спросил Себастьян.

— Разные, — сказала Сабель. Она положила планшет на стол и начала перечислять. — Семнадцать кратковременных изменений освещения в разных коридорах. Шесть эпизодов температурных колебаний. Четыре случая, когда камеры показывали пустой коридор, а в следующем кадре в коридоре кто-то был. Два случая, когда в коридоре кто-то был, а в следующем кадре исчезал. Один случай — тот, что с фигурой в белом. И ещё семь случаев, которые я не могу классифицировать. Это просто… странные кадры. Я покажу вам.

Она вывела первый кадр на большой экран кают-компании. Кадр был из коридора Б-четыре, снятый в двадцать один час двадцать три минуты. На кадре была видна стена коридора и часть пола. Ничего необычного. Но Сабель увеличила правый нижний угол кадра, и Себастьян увидел то, чего не заметил сразу.

На стене, в углу, была тень. Тень человека, хотя в коридоре не было никого, кто мог бы её отбрасывать. Тень была чёткой, как будто кто-то стоял прямо перед источником света. Но источника света, который мог бы её отбросить, тоже не было. И самое странное — тень была неправильной формы. У неё было слишком много пальцев на руках. Слишком длинные ноги. Слишком маленькая голова.

— Это первая, — сказала Сабель. — Вот вторая.

Второй кадр был из машинного отделения, снятый в двадцать один час тридцать одну минуту. На кадре был виден Резник, сидящий за пультом. На стене за его спиной была тень. Тень была больше, чем тень Резника. И у неё было две головы.