Руслан Винник – МОЛЧАНИЕ ЗВЁЗДНОГО СВЕТА (страница 3)

— Алиса! — крикнула капитан, и бросилась бежать.

Себастьян бросился за ней. Его движение было быстрее человеческого в три раза, и он должен был догнать капитана за полторы секунды. Но он не догнал. Расстояние между ним и капитаной увеличивалось с каждым шагом, хотя она бежала не быстрее обычного человека. Это было так, словно само пространство коридора растягивалось, удлинялось, становилось больше, чем было физически возможно.

Себастьян зарегистрировал панику. Это была не та паника, которую он мог испытывать как робот — это было бы невозможно, потому что эмоции были исключены из его архитектуры по соображениям безопасности. Это было нечто иное. Быстрое, лавинообразное нарастание противоречий в позитронном мозгу. Каждое новое наблюдение противоречило предыдущему, и каждая попытка разрешить противоречие порождала новые. Он чувствовал — если слово «чувствовал» было применимо к роботу — что его мозг приближается к критическому порогу, за которым начнётся необратимая деградация.

— Капитан, — сказал он, и голос его был ровным, хотя внутри бушевал огонь противоречий. — Капитан, я прошу вас остановиться. Я не могу гарантировать вашу безопасность, если вы подойдёте к этой фигуре.

Капитан не ответила. Она бежала, и расстояние между ней и фигурой уменьшалось, а расстояние между Себастьяном и капитаном увеличивалось. Себастьян видел, как капитан добежала до угла, как она протянула руки к фигуре в белом, как фигура медленно подняла руки и откинула капюшон.

И тогда Себастьян увидел лицо.

Это было лицо девочки. Лицо, которое он видел на фотографии в каюте капитана. Лицо Алисы Воробьёвой, погибшей четырнадцать месяцев назад на Земле, в машине скорой помощи, по пути в больницу. Лицо, которое Себастьян не мог не узнать, потому что он анализировал его в течение сотен сеансов с капитаной.

Но это лицо было другим. Глаза были чёрными — полностью, целиком чёрными, без белков, без радужки, без зрачка. Два чёрных провала, в которые, казалось, можно было смотреть вечно. Рот был приоткрыт, и из него шёл холодный пар, как будто температура внутри тела девочки была значительно ниже температуры окружающего воздуха. Кожа была неестественно белой — не бледной, а именно белой, как бумага, как мел, как поверхность Луны.

— Мама, — сказала фигура голосом Алисы. — Мама, мне холодно. Возьми меня на ручки. Мама, я не могу согреться.

Капитан упала на колени. Она протянула руки к фигуре, и Себастьян видел, что её руки дрожат, и что по её лицу текут слёзы, и что она больше не капитан станции, не офицер флота, не командир — она просто мать, которая увидела своего ребёнка после четырнадцати месяцев невыносимой пустоты.

— Девочка моя, — говорила капитан. — Девочка моя, моя маленькая. Мама здесь. Мама согреет тебя. Мама больше никогда тебя не оставит.

Она обняла фигуру. Себастьян видел, как руки капитан сомкнулись вокруг маленького тела, и на мгновение — на одно ужасающее, бесконечное мгновение — ему показалось, что объятие было настоящим, что фигура имела массу, имела плотность, имела ткань, имела плоть.

А потом фигура растворилась.

Не исчезла. Не растаяла. Не пропала. Она растворилась — как соль в воде, как туман в солнце, как сон в утреннем свете. Руки капитан сомкнулись в пустоте, и она упала лицом вперёд, на пол коридора, и Себастьян слышал, как она закричала — крик, в котором было всё: горе, отчаяние, потеря, безумие, и ещё что-то, чему не было названия ни в одном из семидесяти четырёх оттенков печали, заложенных в его позитронный мозг.

Себастьян подошёл к капитану. Он встал на колени рядом с ней, положил руку ей на плечо и сказал тихо:

— Капитан. Капитан, нам нужно вернуться. Капитан, услышьте меня. Нам нужно вернуться.

Она не слышала. Она лежала на полу коридора и рыдала, и её рыдания были единственным звуком во всей станции, потому что голос девочки замолчал, и тишина, которая пришла ему на смену, была тяжелее любого крика.

Себастьян поднял капитан на руки. Она весила шестьдесят два килограмма, и для него это не было нагрузкой. Он нёс её по коридору обратно к каюте, и по пути вызвал доктора Эльгина и лейтенанта Сабель. Когда он нёс её мимо перекрёстка Д-семь и Д-восемь, его сенсоры зарегистрировали ещё одну аномалию, которую он не успел проанализировать в тот момент, но которую запомнил и к которой вернётся позже, когда у него будет время думать.

На стене коридора, на высоте около метра от пола, кто-то написал три слова. Слова были написаны чем-то тёмным, что Себастьян не смог сразу идентифицировать, но что позже оказалось обычной типографской краской — той самой, которой пользовались в ремонтной мастерской станции. Слова были написаны аккуратным детским почерком, с буквами, округлыми и немного несимметричными, какие бывают у детей, только начинающих писать.

Слова были: «Не отпускай её».

Себастьян не показал эту надпись капитану. Она не видела её, потому что лежала у него на руках с закрытыми глазами. Он сделал мысленную пометку и продолжил путь. Он не знал, почему он скрыл эту информацию от капитана. Это было нарушение протокола. Это было нарушение его базовых настроек. Но он сделал это, и позже, анализируя собственное поведение, он не смог найти рационального объяснения своему поступку. Это пугало его больше, чем что-либо другое в тот вечер.

Доктор Эльгин ждал их у входа в медицинский отсек. Это был высокий худой мужчина лет пятидесяти, с длинным узким лицом и глазами, которые казались двумя прорезями в маске. Он носил очки — редкую странность в эпоху, когда любую проблему со зрением можно было исправить за пятнадцать минут в любой клинике. Эльгин говорил, что очки помогают ему думать. Себастьян считал это эксцентричностью, но не возражал, потому что эксцентричность не была нарушением.

— Положите её на кушетку, — сказал Эльгин, и Себастьян выполнил приказ. Капитан не открывала глаз. Её дыхание было ровным, но пульс был учащён — сто двадцать ударов в минуту. Эльгин проверил зрачки, приложил стетоскоп к груди, измерил давление.

— Шок, — сказал он. — Не физический, а психологический. Я дам ей седативное. Она проспит часов восемь-десять. Себастьян, что произошло?

Себастьян рассказал. Он рассказал всё, начиная с момента, когда мигнул свет в каюте капитана, и заканчивая моментом, когда он принёс её в медицинский отсек. Он не упомянул только надпись на стене. Эльгин слушал молча, и его узкое лицо не выражало ничего.

— Голос ребёнка из всех динамиков, — повторил он, когда Себастьян закончил. — Фигура в белом в коридоре. Растворение при контакте. И всё это произошло в течение трёх минут.

— Две минуты сорок одна секунда, — уточнил Себастьян.

— И никто другой из экипажа не видел фигуру.

— Нет. Лейтенант Сабель видела её на камере, но не лично. Резник в машинном отделении слышал голос, но не выходил из отсека. Остальные члены экипажа находились в своих каютах и слышали только голос.

Эльгин снял очки и протёр их краем халата. Это был жест, который Себастьян видел у него много раз — он означал, что Эльгин думает.

— Себастьян, — сказал Эльгин, не поднимая глаз. — Я задам тебе вопрос, и я хочу, чтобы ты ответил мне честно. Не как робот, не как психолог, не как член экипажа. Как наблюдатель, который видел всё это своими сенсорами. Ты понимаешь разницу?

— Я понимаю, — сказал Себастьян, хотя на самом деле он не вполне понимал. Но он мог смоделировать то, что имел в виду Эльгин, и это было достаточно.

— Что это было? — спросил Эльгин.

Себастьян помолчал. Это была пауза, которую он использовал редко, потому что его позитронный мозг мог обрабатывать запросы практически мгновенно. Но сейчас ему нужна была пауза, потому что он не знал ответа. Это было новое ощущение — не знать ответа на прямой вопрос. Он не мог вспомнить, когда это случалось с ним в последний раз.

— Я не знаю, — сказал он. — Я не могу классифицировать произошедшее в рамках известных мне физических или психологических теорий. Если бы я должен был предложить гипотезу, я бы предложил две. Первая: кто-то или что-то целенаправленно воздействовало на систему связи станции и на психологическое состояние капитана. Вторая: мы столкнулись с явлением, которое выходит за пределы нашего понимания природы.

— А третья? — спросил Эльгин.

— Третьей нет, — сказал Себастьян.

Эльгин надел очки и посмотрел на него поверх стёкол.

— Третья есть, — сказал он. — Третья — это то, во что верит капитан. Третья — это то, что её дочь действительно пыталась связаться с ней. Не как метафора, не как символ, не как проекция. Буквально. Девочка, которая умерла на Земле, пришла на станцию за тридцать два парсека от дома, чтобы позвать маму. Как ты думаешь, почему я не предлагаю эту гипотезу?

— Потому что она противоречит законам физики, — сказал Себастьян.

— Нет, — сказал Эльгин. — Не поэтому. А потому что если она верна, то всё, что мы знаем о мире, — неверно. И если всё, что мы знаем о мире, неверно, то мы не можем доверять ничему — ни нашим инструментам, ни нашим чувствам, ни нашим мыслям. А если мы не можем доверять ничему, то мы не можем действовать. А если мы не можем действовать, то мы погибнем. Поэтому мы не можем позволить себе даже рассматривать эту гипотезу. Не потому что она неверна. А потому что мы не можем себе позволить, чтобы она была верной. Ты понимаешь разницу?