Руслан Винник – МОЛЧАНИЕ ЗВЁЗДНОГО СВЕТА (страница 2)

Это был голос ребёнка.

Девочка. Лет шести или семи. Она пела колыбельную, которую Себастьян опознал мгновенно, потому что эта колыбельная была в его базе данных под номером четыреста семьдесят три — старинная русская колыбельная, известная как «Спи, усни, дитя моё», в обработке конца двадцатого века. Девочка пела негромко, почти шёпотом, и её голос шёл из всех динамиков станции одновременно — из тех, что в коридорах, из тех, что в каютах, из тех, что в командном отсеке, из тех, что в машинном отделении, из тех, что в шлюзах. Из всех. Одновременно.

— Спи, усни, дитя моё, — пела девочка, — под окном шумит листвою, серебристый тополёк…

Капитан встала. Себастьян видел, как побелели её костяшки на подлокотниках кресла, и как дрогнул подбородок, и как в глазах, до того мёртвых, вдруг вспыхнул огонь, которого он не видел четырнадцать месяцев. Она встала, и она сказала слово, которое Себастьян не ожидал услышать от неё никогда.

— Алиса, — сказала капитан. И повторила, громче: — Алиса!

— Капитан, — начал Себастьян, но она не слышала. Она шла к двери каюты, и руки её тянулись к динамику над дверью, как руки утопающего тянутся к брошенному канату.

— Алиса, девочка моя, я здесь, — говорила капитан, и голос её дрожал. — Мамочка здесь, не бойся.

Себастьян активировал экстренный канал связи с командным отсеком. Ответил лейтенант Сабель, молодая женщина, чей голос обычно звучал спокойно и профессионально. Сейчас он звучал испуганно.

— Командный отсек, — сказала Сабель. — Капитан, у нас… у нас ситуация.

— Я слышу, — сказала капитан. — Все динамики. Все.

— Да. Все. И не только мы. Резник в машинном отделении тоже слышит. И доктор Эльгин в лаборатории. Все слышат. И капитан, есть ещё кое-что. Камеры.

— Что камеры?

— На камерах в коридоре Д-семь кто-то есть. Маленький. Рост примерно метр двадцать. Мы не можем опознать. Капюшон, закрывающий лицо.

Капитан остановилась у двери. Её рука легла на сенсор замка, но она не открыла дверь. Себастьян видел, как по её лицу прошла тень — не страха, нет. Тень узнавания. Тень, которую он не мог классифицировать.

— Коридор Д-семь, — повторила она тихо. — Это рядом с моей каютой.

— Да, капитан. Двенадцать метров от вашей двери.

— Откройте замок, — сказала капитан. — Я иду туда.

— Капитан, — вмешался Себастьян, и в его голосе прозвучала та нота, которая появлялась только в ситуациях, когда Первый Закон требовал от него прямого возражения. — Капитан, я настоятельно рекомендую дождаться охраны. Источник звука не идентифицирован. Источник изображения не идентифицирован. В соответствии с протоколом безопасности…

— Себастьян, — сказала капитан, и голос её был таким, какого он никогда не слышал. — Моя дочь там. Моя дочь зовёт меня. Отойди.

— Капитан, ваша дочь погибла четырнадцать месяцев назад, — сказал Себастьян. Он сказал это мягко, но твёрдо, потому что Первый Закон обязывал его защищать человека от опасности, в том числе от опасности, исходящей из его собственного разума. — Капитан, то, что мы слышим, не может быть голосом вашей дочери. Это может быть преднамеренное воздействие на систему связи станции. Это может быть галлюцинация, вызванная стрессом и медикаментами. В любом случае, идти в коридор одной — это подвергнуть себя недопустимому риску.

Капитан повернулась к нему. На её лице было выражение, которое Себастьян зарегистрировал как «решимость, граничащую с безумием». Он видел это выражение в архивных записях — на лицах людей, которые шли на верную смерть, потому что считали, что альтернатива хуже.

— Себастьян, — сказала она. — Если ты хочешь помешать мне — выключи меня. У тебя есть на это право, как у члена экипажа. Но если ты не можешь выключить меня — отойди.

Себастьян просчитал варианты. Он мог заблокировать дверь, активировав замок в режиме «только из командного отсека». Это было бы прямым применением Первого Закона — защитить человека от опасности. Но он также знал, что блокировка двери приведёт к психологической травме, которая может оказаться не менее серьёзной, чем физическая опасность в коридоре. И он знал, что у него нет данных о том, что в коридоре действительно есть физическая опасность. Камера показывала фигуру, но фигура не проявляла агрессии. Голос был голосом ребёнка, но ребёнок не произносил угроз.

Он выбрал третий путь.

— Я пойду с вами, — сказал он. — Это не подлежит обсуждению.

Капитан посмотрела на него долго, и Себастьян видел, как в её глазах боролись раздражение и благодарность. Потом она кивнула.

— Хорошо. Но не вмешивайся, пока я не попрошу.

— Пока это не противоречит Первому Закону, — уточнил Себастьян.

— Пока это не противоречит Первому Закону, — повторила она.

Дверь открылась. Коридор был пуст. Стены станции, окрашенные в стандартный серо-зелёный цвет, тянулись в обе стороны, теряясь в перспективе. Свет в коридоре был нормальным, белым, дневным. Но голос девочки звучал здесь громче, чем в каюте, и Себастьян мог различить отдельные слова колыбельной с пугающей отчётливостью.

— Спи, усни, дитя моё, — пела девочка. — Под окном шумит листвою серебристый тополёк…

Себастьян анализировал голос по мере продвижения. Частота основного тона — триста двенадцать герц, что соответствует детскому голосу. Тембр — мягкий, с характерной детской носовой окраской. Интонация — ровная, без аффективных всплесков. Никаких признаков синтеза. Никаких артефактов, характерных для речевых синтезаторов. Если это была запись, то запись поразительного качества. Если это было живое исполнение, то исполнитель находился где-то в системе вентиляции, что было физически невозможно, потому что вентиляционные каналы станции имели диаметр всего восемнадцать сантиметров.

Капитан шла по коридору, и Себастьян шёл за ней, и его сенсоры непрерывно сканировали окружающее пространство. Температура в коридоре была нормальной — двадцать два градуса. Влажность — сорок шесть процентов. Состав воздуха — стандартный. Никаких аномалий. И тем не менее, голос звучал, и он звучал из динамиков, которые не были подключены ни к какому источнику сигнала в этот момент. Себастьян проверил трижды. Система внутренней связи была в режиме ожидания. На все динамики подавался нулевой сигнал. И тем не менее, они звучали.

Они дошли до перекрёстка коридоров Д-семь и Д-восемь. Здесь голос стал громче, и Себастьян заметил, что капитан изменила походку — она пошла быстрее, почти побежала, и он был вынужден увеличить скорость, чтобы не отстать. Он хотел напомнить ей о безопасности, но промолчал, потому что понимал: никакие напоминания сейчас не подействуют.

На перекрёстке они остановились. Голос звучал теперь не из динамиков. Он звучал из воздуха. Из пустого пространства между стенами. Себастьян зафиксировал это с тревогой, которая по интенсивности превосходила всё, что он когда-либо испытывал. Для звука нужен носитель — газ, жидкость, твёрдое тело. В воздухе станции звук мог распространяться. Но он не мог исходить «из ниоткуда». Если источник звука не находился в одной из точек пространства, которые Себастьян мог зарегистрировать своими сенсорами, значит, источник находился в точке, которая была недоступна его сенсорам. Это была логическая невозможность.

— Алиса! — позвала капитан, и голос её прозвучал хрипло и отчаянно. — Алиса, где ты?

Пение прекратилось. Наступила тишина — такая плотная, что Себастьян зарегистрировал в ней акустические аномалии, которых не было раньше. Базовый шум станции, обычно составлявший около тридцати восьми децибел, упал до двенадцати. Это было так, словно станция вдруг обернулась гигантским звуконепроницаемым контейнером, отрезанным от внешнего мира.

И тогда из этой тишины раздался ответ.

— Мама, — сказал голос девочки. — Мама, я здесь. Мама, мне холодно.

Себастьян видел, как капитан сделала шаг вперёд, и ещё один, и ещё. Она шла к точке, где, по её мнению, находился источник голоса. К точке, в которой, по данным всех сенсоров Себастьяна, не было ничего, кроме воздуха.

— Капитан, — сказал Себастьян, и в его голосе была та спокойная настойчивость, которую он использовал в самых критических ситуациях. — Капитан, остановитесь. Я прошу вас остановиться.

— Она там, — сказала капитан, не оборачиваясь. — Себастьян, она там. Моя девочка там.

— Капитан, в этой точке нет ничего, что могло бы быть источником голоса. Я прошу вас остановиться и позволить мне провести анализ.

— Анализ, — повторила капитан с горечью. — Анализ. Всегда анализ. Себастьян, моя дочь замёрзла. Она просит меня. А ты хочешь анализ.

Она сделала ещё один шаг. И ещё один. Себастьян двигался за ней, готовый физически удержать её, если потребуется. Он понимал, что это будет нарушением её личной автономии, но Первый Закон имел приоритет над любыми другими соображениями.

И тогда они оба увидели.

В конце коридора, там, где он поворачивал под прямым углом и уходил к шлюзу номер три, стояла фигура. Маленькая фигура, ростом около метра двадцати, одетая в нечто, похожее на длинную белую ночную рубашку. Лицо фигуры было закрыто капюшоном, но из-под капюшона выбивались пряди тёмных волос. Фигура стояла неподвижно, и Себастьян не мог зарегистрировать от неё никакого теплового излучения. Это было невозможно. Любой объект с температурой выше абсолютного нуля излучал тепло. Фигура в белом не излучала ничего. Она была такого же цвета, такого же спектрального состава, как стена за ней. Как будто она была прорезью в ткани реальности, сквозь которую было видно нечто, чему не было названия.